Лев оторвался от чтения, услышав, что уже с пастбища возвращается стадо и жители станицы Старогладковской встречают на улице свою животину. «Что-то я сегодня засиделся за работой», – подумал он, отодвигая книгу и бумаги, поднялся из-за стола и вышел на крыльцо. Было весело: все хозяйки, молодухи и дети встречали своих коров, овец и коз как родню, беседуя и оглаживая их, заводя в хлев, угощая краюхой хлеба и приготавливая к дойке. Поэтому неудивительно, что многие животные торопились домой и были рады встретиться со своими хозяйками.
Толстой со дня приезда обратил внимание на одну из казачек станицы. Высокая, статная, сильная, с величавой поступью, она обжигала взглядом чёрных глаз. Он узнал, что женщина вдовая: мужа, отчаянного казака, зарубили абреки, а после его смерти она осталась жить с родителями мужа. Имела двух ребятишек, мальчика и девочку, к которым привязались старики, и она не посмела их разлучать.
Свекровь часто прибаливала, и всё хозяйство лежало на невестке. Свёкор же был крепок, силён и возжелал прибрать молодуху к рукам, но получил от неё такую оплеуху, что поползновения сразу прекратил. Теперь он пристально следил за невесткой, но она этого не замечала. Масленые взгляды некоторых офицеров её тоже не трогали.
Лев вышел на крыльцо в тот миг, когда Соломонида – так звали вдову, – ласково трепля свою бурёнку, сунула ей краюху хлеба, приобняв её за шею, вводила во двор и весело разговаривала с ней. Оранжевая рубаха и зелёный жилет красиво облегали её стройную фигуру. Со двора слышался её голос, уговаривающий бурёнку стоять спокойно, пока она её доит. Вскоре вечерняя суматоха стихла. Сумерки опустились на станицу, и мгла тёмным покрывалом укутала её. Разлившийся запах полыни, скотины и душистого дыма опьянял графа. Сидя на крыльце, он наблюдал, как исчезают очертания гор, деревьев и людей. Лев не заметил, как сбоку к нему с аккуратной тряпочкой подошла Соломонида и попросила огоньку.
– Что-что? – с удивлением смотря на молодую женщину, спросил Лев.
– Чего непонятного? Огня дай!
– Зачем?
Стоявший рядом с графом Ванюша объяснил:
– Ваше сиятельство, спички здесь – большая редкость.
Лев посмотрел на камердинера и Соломониду удивлёнными глазами, моментально сорвавшись, побежал в дом, взял коробок спичек и вложил ей в руку.
– Что ты, что ты! – чуть ли не отталкивая его, воскликнула она. – Мне не надобно вашего коробка, – отстраняя его руку и глядя на него свысока, проговорила казачка. – Барин, подожгите тряпочку, мне этого достаточно!
– Что вы, возьмите, пожалуйста, – некстати покраснев, произнёс он почему-то шёпотом. – Я вас очень прошу!
Она, понимая, что смутила его, и чувствуя, что нравится ему, как бы нехотя уступила, произнеся:
– Благодарю покорно. – И, развернувшись, исчезла так же быстро, как и появилась.
– Сурьёзная, гордая казачка. Видно, Лев Миколаевич, вы ей понравились!
– Будет тебе, Ванюша, просто ей огня нужно было!
– Не скажите, ваше сиятельство, огня она и у меня могла попросить, а обратилась к вам.
Лев радостно вздохнул и, ничего не ответив, ушёл в дом.
Соломонида, возвращаясь к себе с таким богатством, улыбалась во всё лицо, благо уже стемнело, понимая, что поселила волнение в душе молодого барича.
Он долго не ложился да и делать ничего не мог, вспоминая, как её рука, коснувшись его руки, словно обожгла огнём. Отныне образ Соломониды постоянно волновал Толстого. Он нередко сидел по вечерам на крыльце, стремясь увидеть её, но боясь взглянуть ей в глаза. Она, видимо поняв это, с вызовом бросала на графа взгляд, вгоняя его в краску. «Кто я для неё? Я же не казак, а так, не пойми кто», – с какой-то отрешённостью размышлял граф и не решался с ней заговорить.
Больше года Лев Толстой находился на Кавказе. Приехав сюда со старшим братом Николенькой 30 июня 1851 года, он будто опешил: «Как я сюда попал, зачем?» Сама станица Старогладковская произвела на него удручающее впечатление. Расположенная в низинной местности, где дома ему показались словно приплюснутыми и не было дальних видов. Да и офицерское общество не особо устраивало Льва, хотя люди в полку были добрые, открытые и храбрые. И сам он, совершая набег волонтёром, старался вести себя надлежащим образом, чем вскоре заслужил уважение офицеров, хотя некоторые считали его «гордецом» и «чудаком». Уезжая из дома, он дал слово тётеньке и братьям не возвращаться в Россию, пока не добьётся поставленной перед собой цели. А на деле нужной бумаги об освобождении его от прежней должности – канцелярского служителя Тульского дворянского собрания губернского правления – не было. Лев подаёт прошение на военную службу в 20-ю артиллерийскую бригаду, выдерживает экзамен на юнкера при штабе Кавказской гренадерской артиллерийской бригады и получает чин ефрейтора 4-го класса.