Лев в этом убедился, будучи сам участником битв с горцами. Получив приказ выступить, они обошли гористую площадь и подошли к неприятельской крепости. Туман был настолько густой, что в нескольких шагах уже всё сливалось, и только по звукам орудий они догадывались, где действуют свои. Фейерверкер Толстой вынул клин и навёл орудие. Трескотня в этот день стояла ужасная. Нервы его были на пределе. Вдруг одно из неприятельских ядер ударило в колесо пушки, раздробило обод и помяло шину второго колеса, около которого находился Лев. Другое ядро убило лошадь. Начали отступать и стреляли, что называется, «отвозом», то есть не отпрягая лошадей. Убитую лошадь следовало бросить. Для этого надо было отрезать постромки. Но командир орудия, прапорщик Николай Толстой, несмотря на интенсивную стрельбу неприятеля, не захотел оставлять сбрую. Его стали убеждать, но тщетно. Он отдавал распоряжения под выстрелами неприятеля. Это заняло много времени. Все страшно устали. Потом Лев скажет: «Когда неприятель стал наседать, меня охватил такой страх, какого я никогда не испытывал, и трудно было поднять свои распустившиеся нервы».
– Я этого не заметил, – произнёс Николай, – видел только, как ты молодого рекрута поддерживал.
Ёргольской не спалось. Она и сама не понимала, что с ней. Везде ей были рады: в Ясной теперь она чувствовала себя хозяйкой, и управляющий Андрей не смел смотреть на неё косо, внимательно относился к её просьбам и требованиям, хотя стоило ей отвернуться, как он об этих требованиях напрочь забывал и продолжал сибаритствовать. В Покровском у Маши Татьяна жила в тепле и заботе, да и Сергей всегда в Пирогове принимал её с распростёртыми объятиями. Но что-то изнутри тяготило её, наводя на тревожные мысли и переживания. И конечно, это был любимый Леон, которого она не видела больше года и о встрече с которым мечтала. Даже письма от него были для Туанетт большим праздником, и она не раз их перечитывала.
Получив последнее, отправленное в конце июля, она просила мужа Маши, Волиньку, помочь разобраться с управляющим Соболевым. Спасибо ему, он назначил нового управляющего в Ясную Поляну и сделал небольшой ремонт в доме. Теперь, кажется, все долги Леона закрыты. «Лишь бы он снова не сорвался и не стал так бесшабашно играть! Да и здоровье у него неважное: то одна болячка привяжется к нему, то другая. Хорошо было бы, если бы он жил здесь, но, видимо, не судьба!» Но больше всего её волновали сражения, в которых он с Николенькой принимал участие, там не только ранить могут, но и убить, не приведи господи!
«Роман под названием “Детство” он отправил в журнал “Современник” и даже не захотел ставить свою фамилию. Надо бы его почитать!»
– Тюнечка, Тюнечка, в журнале «Современник» напечатана Лёвочкина повесть «История моего детства», – вбежав в комнату тётушки, сообщила радостно Маша.
– И у тебя есть этот журнал? – с затаённой радостью спросила Туанетт.
– Конечно, вот он, и мы сейчас же начнём его читать! – Маша, поджав ноги, уселась в своё любимое кресло, и чтение началось.
Прочитав первую главу, «Карл Иванович», Маша невольно вскрикнула:
– Тюнечка, поверьте мне, это Лёвочка нашего учителя Ресельмана описал, и так здорово, что я сейчас братьев как живых в детстве представляю. Да-да, вы верите?
– Разумеется, верю тебе, радость моя!
Следующая глава была посвящена «маман». Маша читала её громко, с непередаваемым восторгом. В это время она очень походила на актрису, словно на неё устремлены не одни глаза, а сотни и все слушатели затаив дыхание внимают её голосу.
– Правда, Леон мило и образно изобразил маменьку? – оторвавшись от чтения, спросила Маша.
– Мне кажется, что в одной улыбке состоит то, что называют красотою лица; если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно…
– Тюнечка, но все, кто помнит маменьку, утверждают, что она была нехороша собой, но когда улыбалась, лицо её преображалось и становилось очаровательным, это правда?
– И не только, радость моя, – смотря на Машу с грустью, тихо произнесла Туанетт. – Стоило ей только заговорить, а для бесед она всегда имела множество тем, и те, кто слушал, буквально были заворожены её рассказом, с удовольствием внимали ей.
Чтение продолжалось, и в главе «Игры» в лице Любочки Машенька узнала себя.
– Точно, точно! – в неописуемом восторге воскликнула Маша. – И в «Робинзона» мы играли, и беседку строили. – От волнения она даже вскочила с кресла и стала ходить по комнате. – Нет, Тюнечка, ты не представляешь, какой Лёвочка молодец. Так написать может только он!
Чтение главы «горе» проходило со всхлипами, которые перешли в рыдания. Маша, не выдержав, убежала к себе в комнату и там плакала в голос так, что испуганный муж и дети никак не могли её успокоить.
– Татьяна Александровна, что произошло? – встревоженно спросил Волинька.
– Мы читали Лёвочкину повесть, в которой описана смерть их матери.
– Понятно, – улыбнувшись, произнёс он. – Дети, бегите, обнимите маменьку и пожалейте её.
– Хорошо, папенька.