– Вас, барин, в какую: на Невку или на Лиговку? – поинтересовался кучер.
– А какая, на твой взгляд, лучше?
– Конечно, лиговская. Там пар значительно крепче.
– Вези.
В бане, оказавшись в парной, Лев услышал знакомые голоса.
– Мы, кажется, ехали с вами в одном поезде из Москвы?
– Вы не ошиблись!
– А ну-ка, Трифонович, поддай парку, надо смыть с себя всю московскую грязь и в столице появиться обновлённым. Все заботы на время оставить за порогом, – с удовольствием и, видимо, со знанием этой процедуры хлестал мужчина в парной берёзовым веничком нового товарища.
– А вас, мил человек, как величать?
– Лев, а вас?
– Пётр и Фёдор.
– Вы, Лев, кажется, офицер?
– Подпоручик!
– Ложитесь-ка, господин хороший, на полок, я вас мигом пропарю, – проговорил весёлый господин. – Чувствуется, что вы давно по-настоящему не парились.
– Это верно, некогда было.
– Что так?
– Я из тех мест, где и без пара было слишком жарко!
– Из Севастополя?
– Точно так!
– Фёдор, – приоткрыв дверь из парной, крикнул Пётр, – иди сюда, надо как следует пропарить нашего товарища, он заслужил это!
– Значит, нас колошматят, а нам ответить нечем? – констатировал Фёдор.
– Ты о чём? – Пётр, смотря на приятеля недоумевающим взглядом, явно не понимал, о чём он ведёт речь.
– На днях в Москве сестра подсунула мне журнал «Современник» со статьёй «Севастополь в декабре месяце». Поверишь, я ошалел, прочитав её. От одногоспитального зала, где находились сотни раненых, у меня мурашки по коже пошли, а каково им там? Надо поклониться в ноги автору этой статьи, который описал правду об этих ужасах.
– Наш знакомый приехал из Севастополя!
Они с неким уважением смотрели на Льва и, вдруг встрепенувшись, окатили полок и со всем умением и лаской стали парить нового знакомого. И тут же, усадив его в своём кабинете, поинтересовались:
– Вы, Лев, случаем не знаете этого автора?
– Не приходилось встречать, – произнёс он тихо, покраснев от неожиданной похвалы, и был рад, что его знакомые не особо вглядывались в него. Тут же угостили свежим петербургским пивом, повторив процедуру в парилке.
– Мы люди статские, – рассказал Фёдор, – и, кроме красивого парадного строя, ничего не видели. А Севастополь, как вы понимаете, от наших столиц далёк. Газета «Русский инвалид» правдой читателей не балует, так что только от очевидцев и можно что-то узнать, а так одни байки. В поезде, – продолжал Фёдор, – я слышал, что в одном из последних нумеров журнала «Современник» вышла статья о Севастополе, но мы её пока ещё не читали. Надеемся её здесь найти. Скажите, пожалуйста, Лев, в Севастополе наша армия потерпела полное фиаско?
– К горькому сожалению, да! Хотя город героически оборонялся.
Банные знакомые, видимо поняв переживания попутчика по поезду, с которым случайно столкнулись в бане, больше не стремились докучать ему вопросами и вскоре, тепло попрощавшись, разошлись. Толстому очень хотелось рассказать незнакомым господам о себе, о своих думах и замыслах и о том, что испытал сам, находясь в осаждённом городе. Поняв, что это будет выглядеть как бравада, решил промолчать, хотя был очень благодарен этим людям, ещё раз осознав, что военная карьера – не его поприще и необходимо как можно скорее из неё выбираться.
Выйдя из бани, Толстой решил вздохнуть полной грудью, но порыв ледяного ветра заставил его прикрыть рот рукой, чтобы не закашляться. Ноябрьский день клонился к закату, и холодные лучи бросали жёлтые блики на дома, улицы и редких прохожих. Проезжая по прямым петербургским улицам, он понял, что вступает в новую фазу жизни. Не успев вылезти из саней, заметил, что на него пристально смотрит высокий господин.
– Если не ошибаюсь, вы Лев Толстой?
– Именно так, Иван Сергеевич!
Они рассмеялись и тут же, обнявшись, расцеловались.
– А я вас, дорогой мой, сразу признал. Хотя и вижу впервые.
– И как же?
– Видимо, по наитию! У вас есть что-то общее с вашей сестрой Машей и братом Николаем.
– Что именно?
– Маша так же, как и вы, пристально смотрит на собеседника и не выносит обмана!
– Это у нас в роду.
В здании редакции сотрудники приветствовали Льва стоя. Тургенев оповестил всех знакомых о приезде Толстого, и они представлялись ему. Он впервые видел многих известных русских писателей. В этот миг ему казалось, что всё происходит во сне, и он как никогда понимал, что просто обязан стать с ними вровень.
Тургенев отметил, что Толстой не красавец, но имел решительное и волевое выражение лица, широкий лоб, волосы ёжиком. А проницательно-умные серые глаза буквально прошивали собеседника, и он понимал, что молодого графа было бы трудно обмануть. Лев следил за каждым словом собеседника, и неслучайно, как впоследствии увидит Иван Сергеевич, не терпел лжи и пустозвонства. «Вглядываясь в него, я не мог представить его счастливым. Он никому и ничему не доверял. К тому же те, кто узнавал его поглубже, проникались к нему неким обаянием и не стремились спорить с ним».