– Вы не представляете, дорогой мой, как я рад вас видеть в стенах нашей редакции, – здороваясь с Толстым и внимательно осматривая его, произнёс Некрасов. – Вы, мил человек, не сокол, а целый орёл.
Толстой оказался в водовороте столичной жизни, причём в незнакомой для него литературной среде, среди известных писателей, которые смотрели на него как на молодого писателя, создавшего «Детство» и правдиво рассказавшего об ужасах войны на бастионах легендарного города Севастополя. С его появлением за него ведут борьбу как журнал «Современник», так и другие издания. Для Толстого всё это в новинку. Его трогает до глубины души, что известные писатели относятся к нему с любовью и пиететом. Он очень сдержанно, но с восхищением вспоминал, как настоящий аристократ Фёдор Иванович Тютчев, признанный поэт, друг императрицы Марии Александровны, говоривший и писавший по-французски свободнее, чем по-русски, одобрил его «Севастопольские рассказы», оценив одно из метких выражений солдат. А братья Аксаковы сразу же похвалили его за понимание строгих мыслей и за то, что он умеет отметать пошлую сторону жизни. Афанасий Фет заметил в молодом Толстом невольную оппозицию всему общепринятому в области суждений. Спрашивается: правильно ли повёл себя молодой писатель в Петербурге? Будучи человеком правдивым и бескомпромиссным, он смотрит на мир открытыми глазами и считает, что совершенно ни к чему преклоняться перед авторитетами, в частности перед Шекспиром, и не приемлет Жорж Санд. Во время спора стремится понять собеседника: искренно ли он отстаивает свою точку зрения или это у него напускное. А отсюда горячие споры, переходящие в перепалку, особенно часто это происходит с Тургеневым. Неслучайно старший брат Лёвы Николай заметил, что Тургенев никак не может смириться с мыслью, что Лёвочка растёт и уходит у него из-под опеки.
Впоследствии гончаров вспоминал о спорах Толстого с писателями: «Помню Ваши ироничные споры, всего больше с Тургеневым, Дружининым, Анненковым и Боткиным, о безусловном, отчасти напускном или слепом их поклонении разным литературным авторитетам; помню комическое негодование их на Вас за непризнание за “гениями” установленного критикой величия и за Ваши своеобразные мнения и взгляды на них. Помню тогдашнюю Вашу насмешливо-добродушную улыбку, когда Вы опровергали их задорный натиск»[8].
В это же время Лев бросается и в светскую жизнь, где внимательно наблюдает и пытается понять, что же там нового. Как ни странно, он чувствует себя в Петербурге очень хорошо, потому что наслаждается двумя вещами, которых он очень долго был лишён: «удобствами жизни и умной беседой».
В это время Толстой дневника не вёл, но по воспоминаниям современников видно, что он постоянно появляется и встречается с различными группами лиц, выступает как в литературных раутах, так и в аристократических салонах. Особенно часто в это время его можно встретить в Академии художеств, где ему всегда рады и где он находит благодарных слушателей – будущих художников. Лев появился в Петербурге на пике своей славы. Его «Севастопольские рассказы», в которых повествовалось о подвиге русских солдат на бастионах Севастополя, читались с большим интересом. Тургенев сразу же предложил ему поселиться у него на Фонтанке, в доме Степанова. В редакции журнала «Современник» его встретили, что называется, с распростёртыми объятиями, не зная, как разместить гостя поудобнее. Лев, разумеется, был до глубины души тронут таким тёплым приёмом. Он присутствует на литературных встречах, знакомится с писателями. На одном из раутов он встретился с профессором Никитенко, который с горечью заметил, что у большинства наших цензоров врождённая неприязнь ко всем книгам, кроме одной, которую они чтут очень высоко.
– Вероятно, Библию? – с улыбкой поинтересовался Лев.
– Книга приходно-расходная, – ответил Александр Васильевич, – в которой они расписываются о получении жалованья.
Как-то утром к Тургеневу заглянул Афанасий Фет: «Камердинер Захар отворил мне переднюю, я в углу заметил полусаблю с анненской лентой.
– Что это за полусабля? – спросил я, направляясь в дверь гостиной.
– Сюда, пожалуйста, – вполголоса сказал Захар, указывая налево в коридор, – это полусабля графа Толстого, и они у нас в гостиной ночуют. А Иван Сергеевич в кабинете чай кушают.
В продолжение часа, проведённого мною у Тургенева, мы говорили вполголоса из боязни разбудить спящего за дверью графа.
– Вот всё время так, – говорил с усмешкой Тургенев. – Вернулся из Севастополя с батареи, остановился у меня и пустился во все тяжкие. Кутежи, цыгане и карты во всю ночь; а затем до двух часов спит как убитый. Старался удерживать его, но теперь махнул рукой».