Утром Лев выехал в Москву. Прибыв в древнюю столицу, он планировал остановиться у родственников, но состояние его было далеко не радужное, и поэтому он решил пожить какое-то время в гостинице. Хотя в санях была тёплая шуба, тем не менее в дороге он ощутимо промёрз. Первым делом он направился в баню, где основательно пропарился, а поужинав, сразу же уснул. По рекомендации Тургенева решил посетить писательницу графиню Ростопчину. Толстому вспомнилось, как однажды Чернышевский назвал её пустышкой. Она была выслана из Петербурга за свою балладу «Насильный брак» в конце 1840-х годов и с тех пор жила в Москве. В балладе рыцарь-барон сетует на жену, что она его не любит и изменяет ему, а она возражает, что не может любить его, так как он насильственно овладел ею. Все решили, что графиня рассказывает об отношениях с мужем, которого она не любила. А когда выяснили, что барон – Россия, а насильно взятая жена – Польша, то император Николай Павлович немедленно приказал Ростопчиной покинуть столицу. Кстати, напечатала её булгаринская «Северная пчела». Когда царю объяснили, что он не понял смысла стихов, император заметил: «Если он (Булгарин) не виноват как поляк, то виноват как дурак!»
Когда графине доложили о приходе графа Толстого, она встретила его на пороге дома и сразу же провела в кабинет. На столе лежали тетради, а сбоку – две книги в дорогом переплёте. Графиня была невысокого роста, с правильными тонкими чертами смугловатого лица и выразительными карими глазами.
– Простите, графиня, за столь ранний визит.
– Что вы, Лев Николаевич, я рада каждому гостю. Это в Петербурге жизнь кипит, а у нас здесь больше застой, хотя на одиночество не жалуюсь.
– Я уже больше недели, как уехал из столицы, и скажу вам: постоянно не смог бы там жить. Суета и шум утомляют, а для творчества нужно уединение.
– Понимаю, но свои «Севастопольские рассказы» вы не в тишине писали?
– Вы правы!
– Много воинов полегло?
– Да!
– А вы, случаем, не слышали об офицере Андрее Карамзине?
– Нет, не приходилось. Если нужно, то я в штабе могу справиться.
– Думаю, не надо, – с глубокой печалью произнесла она, – мне уже сообщили, что он погиб, но всё-таки хочется верить в чудо!
– Там много наших прекрасных солдат и офицеров полегло!
– И всё-таки проиграли.
Лев обратил внимание на то, что, когда речь зашла о Севастополе, как будто тень набежала на её лицо, голос стал тише и она стала похожа на раненую птицу.
– Практически мы были не подготовлены к этой войне. Зато император, вместо того чтобы готовить войска к сражениям, устраивает в столице грандиозные парады и равнения, чтобы потешить своё самолюбие. Сильны мы после драки руками махать.
– Вы знаете, Лев Николаевич, я с таким удовольствием прочитала вашу повесть «Моё детство».
– Это не моё название, – проговорил Лев.
Евдокия Петровна вопросительно взглянула на Льва, и он уточнил:
– «Детство», ибо мои детские годы никого не интересуют.
– А меня очень заинтересовало в связи с тем, что я вспомнила о детстве, когда в доме Пашкова на детских балах постоянно встречала Лермонтова. В то время мы симпатии друг к другу не испытывали. Он одних со мною лет и занимался тем, что старался вскружить голову одной моей кузине, девочке очень кокетливой. Я до сей поры помню странное впечатление, произведённое на меня этим бедным ребёнком, опередившим годы страстей трудолюбивым подражанием. Кузина поверяла мне свои тайны. Она показывала мне стихи, которые Лермонтов писал в её альбом. Я находила их дурными, потому что они не были правдивы. В то время я была в полном восторге от Шиллера, Жуковского, Байрона, Пушкина и даже не имела желания познакомиться с Лермонтовым. По-настоящему я познакомилась с ним в 1840 году. А в 1841-м он вписал мне в альбом, подаренный им перед отъездом на Кавказ, стих «Я верю, под одной звездой». Я ему ответила стихом-напутствием «На дорогу» с надписью: «М. Ю. Лермонтову в знак удивления к его таланту и дружбы искренней к нему самому». Но, к горькому сожалению, эта дорога его была последней. Вот такие печальные воспоминания навеяла мне ваша повесть. Чувствую, что я вас заговорила, а вы чем-то озабочены.
– Что вы, я вас с удовольствием слушаю. А удручён я тем, что просто никак не могу отойти от тяжёлой болезни брата, который не сегодня завтра умрёт!
– Все мы, Лев Николаевич, смертны. Помните евангельское изречение: «Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным». Как я поняла, ваш брат молод?
– На год старше меня.
– Печально, от души вам соболезную. Я тоже готовлюсь к смерти!
– О чём вы, Евдокия Петровна? – с удивлением проговорил Лев.