Полковнику стало неудобно, и со словами: «Тут нет ничего крамольного» он приказал солдатам срочно покинуть школу. Подозвав младшего офицера, он попросил, чтобы солдаты искали, но ничего не ломали и вели себя пристойно. «Чёрт его знает, должно быть, у графа Толстого есть высокие покровители, потом хлопот не оберёшься», – подумал он.
А обыск продолжался. В кабинете писателя всё перевернули. горничная Ёргольской Дуняша успела вынести портфель и спрятала в овраге. На конюшне вскрывали полы. Крестьянские ребята наблюдали, как жандармские солдаты закидывали в большой пруд сеть, но, кроме раков и карасей, ничего там не обнаружили. Мальчишки подобрали раков, сварили и со словами «Спасибо, тётенька Татьяна, что не позволили солдатам разорить и изничтожить нашу школу!» поднесли ей в подарок.
– Я слышал, – обращаясь к женщинам, любезно проговорил полковник Дурново, – что иногда у себя в усадьбе Толстой принимает учителей?
– Да, иногда бывают праздники, – простодушно ответила приживалка в доме Толстых Наталья Петровна. – На Масленицу Лев Николаевич устроил блины для учеников не только яснополянской, но и других школ. Народу было – тьма. После блинов детям раздавали конфеты, карандаши, ситец на рубашки и разыгрывались различные шутливые сценки из жизни учеников. Весёлый получился праздник!
Жандармы только к вечеру вторых суток покинули усадьбу Толстого, так ничего и не обнаружив.
– Чем же так провинился Леон? – с горечью спрашивала Ёргольская у своей любимой воспитанницы графини Марьи. – Ведь он не делает ничего противозаконного!
– Он, Тюнечка, очень правдивый человек! Ты посмотри, как крестьянские ребята его любят.
– Ты права, Машенька, я помирать буду, а не забуду, как маленькая девчушка не испугалась громадного детины, загородила полки с приборами и поделками. Он же мог её ударить и всё переломать, и я рада, что вовремя оказалась в школе.
– В других местах они не церемонились: в конюшне вскрывали полы, меня просили показать в доме потайные двери или тайную лестницу. Словом, идиоты, – констатировала графиня. – Слава Небу, что Лёвы не было дома. Иначе всё могло закончиться более плачевно!
– Я тоже об этом подумала, – произнесла Ёргольская. Но незваный налёт жандармов в усадьбу тётеньке обошёлся боком, и она слегла на нервной почве.
Возвратившись в Ясную Поляну, Лев Николаевич был до глубины души возмущён и оскорблён за подозрение его в незаконных действиях и в письме своему другу Александре Андреевне пишет: «…тётенька больна так, что не встанет. Народ смотрит на меня уж не как на честного человека, мнение, которое я заслужил годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который только по плутоватости увернулся. “Что, брат, попался? Будет тебе толковать нам о честности, справедливости; самого чуть не заковали”. О помещиках что и говорить, это стон восторга…»
Обычно весёлая, горничная Дуняша была расстроена болезнью своей госпожи Ёргольской. «Эти противные солдаты, ни дна им, ни покрышки, мало того, что всё перевернули в усадьбе, даже полы на конюшне вскрывали и весь большой пруд взбаламутили, но так ничего и не нашли. Хорошо, что я успела из кабинета графа Льва Николаевича вынести портфель с его бумагами и спрятать в лесу в овраге». Она вспомнила, как в школе вместе с ребятами, защищая детские поделки, тётенька Ёргольская вне себя вскрикнула: «Вон!» – и выгнала солдат. Это было столь сильное потрясение, что Татьяна Александровна потеряла сознание. Слава Богу, её успел подхватить офицер, стоявший рядом с ней, а то не ровён час она бы расшиблась. Тут же дворовые её отнесли в комнату и уложили на кровать. Два дня она лежала пластом, глаза не могла открыть, но вроде бы немного оклемалась, хотя почти ничего не ест и продолжает переживать за графа. Во время болезни она сильно осунулась, даже взгляд её черных глаз как бы помутнел, и всё лицо выражало болезненное страдание. Но она не роптала и просила горничную поменьше суетиться около себя.
– Как думаешь, Дуняша, Леона не арестуют?
– Что вы, Татьяна Александровна, конечно, нет!
– Он ведь никому ничего не сделал плохого.
Тётенька рассказала Леону, как в усадьбу нагрянули жандармы с обыском во главе с полковником и становым, всё перевернули вверх дном.
– Что искали, я так и не поняла. В твоей школе дети не позволили солдатам разгромить полки с твоими приборами и их поделками. Я так испугалась, что мне стало плохо, и до сих пор неважно себя чувствую.
– Вот негодяи! Жаль, меня не было. Я бы им устроил такой обыск, что они костей не собрали бы.
– Успокойся, Леон. Я даже потом порадовалась, что тебя не было, а то ты по своему характеру только бы усугубил положение, и неизвестно, чем бы закончился этот досмотр.