– Туанетт, Туанетт! – с юношеским задором, вбежав в гостиную, воскликнул Лев. Ёргольская с недоумением посмотрела на своего воспитанника, не понимая, что так возбудило его. А он восторженно, обращаясь к ней, воскликнул: – Понимаете… – И присел около неё.
Тётенька с некоторой настороженностью продолжала смотреть на него и спросила:
– Леон, что произошло?
– Понимаете, дорогая тётенька, мне казалось столь странным и даже несколько оскорбительным, что я, автор «Детства», заслуживший некоторый успех и признание художественного таланта от русской публики, тут, в деле художества, не только не могу указать или помочь одиннадцатилетнему Сёмке или Федьке.
– Так в чём дело, Леон, почему ты себя так умаляешь?
– Понимаете, тётенька, – не давая ей возразить, словно боясь потерять мысль, продолжал он, – Федька от начала до конца вёл повесть и сам цензировал все изменения, и странное дело: все его описания иногда на десятках страниц меньше знакомят читателя, чем небрежно брошенная фраза во время уже начатого действия. Вот послушайте: «В полночь мать что-то заплакала. Встала бабушка и говорит: “Что ты, Христос с тобою”. Мать говорит: “У меня сын помер”. Бабушка зажгла огонь, обмыла мальчика, надела рубашку, подпоясала и положила под святые…» И видятся вам эти святые всю ночь без сна до рассвета, как будто вы сами всё пережили, как пережил этот десятилетний мальчик.
– Правильно, Леон, он рассказал всё, что видел!
– Важно, Туанетт, как рассказал. Сейчас, милая тётенька, нужно совершенно другое: не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немного тому, что мы знаем.
– Но, Леон, я не могу согласиться, что они могут написать лучше тебя!
– Тётенька, наша беда в том, что нам хочется рассказать красочно и витиевато, а Федька стремится к простоте и ясности.
Поняв, что её трудно переубедить, и понимая, что, к сожалению, Туанетт не хочет понять простой истины и ему приходится убеждать её, с досады он готов был тут же унестись в свою школу. Но она, к его изумлению, крепко взяла его за руку и тут же, что называется, с места в карьер, начала читать:
– «…Капитан снял шапку и набожно перекрестился; некоторые старые солдаты сделали то же. В лесу послышались гиканье, слова: “Иар гяур! Урус най!” Сухие короткие винтовочные выстрелы следовали один за другим, и пули визжали с обеих сторон. Наши молча отвечали беглым огнём; в рядах их только изредка слышались замечания вроде следующих: “Он откуда палит, ему хорошо из-за леса, орудию бы нужно…”
Орудия въезжали в цепь, и после нескольких залпов картечью неприятель, казалось, ослабевал, но через минуту и с каждым шагом, который делали войска, снова усиливал огонь, крики и гиканье».
«Что-то знакомое, почему-то я это знаю», – с замиранием слушая и внимательно смотря на тётеньку, размышлял Лев. А Татьяна Александровна продолжала:
– «Едва мы отступили сажен на триста от аула, как над нами со свистом стали летать неприятельские ядра. Я видел, как ядром убило солдата… Но зачем рассказывать подробности этой страшной картины, когда я сам дорого бы дал, чтобы забыть её!
Хорошенький прапорщик был в восторге; прекрасные чёрные глаза его блестели отвагой, рот слегка улыбался; он беспрестанно подъезжал к капитану и просил его позволения броситься на ура. “Мы их отобьём, – убедительно говорил он, – право, отобьём”. “Не нужно, – кротко отвечал капитан, – надо отступать…”».
– Милая тётенька Туанетт, это же мой рассказ «Набег». Вы что, наизусть его выучили?
– Я его, дорогой Леон, не учила. Он просто запечатлелся в моей душе. Мне так полюбились твой герой, капитан Хлопов, и его мать, Марья Ивановна Хлопова, которая передала большую ладанку с чёрной ленточкой. Я, Леон, как и она, отслужила не один молебен, тоже заказала образок Божией Матери и, когда ты отправлялся в Севастополь, вручила его тебе. А рассказ твой «Набег» так мастерски написан, что я воочию вижу в нём тебя, капитана Хлопова и поручика Розенкранца, и никто меня не переубедит, что надо писать кратко. Федьке – одно, тебе – другое. Леон, ты большой мастер и большой молодец, и я счастлива, что у тебя большое, доброе сердце и великий талант. Трудись, и ты всего достигнешь!
Потрясённый своим открытием, Лев обругал себя в душе за то, что в последнее время стал несколько равнодушен к тётеньке, считая, что она уже почти ничего не понимает в жизни и даже как будто не одобряет его увлечения школой. «Слишком ты, братец, стал самоуверен», – укорил он себя и, чтобы не расплакаться на глазах у тётеньки, извинившись, ушёл к себе в кабинет.