Приехав из Москвы в Ясную, Сергей сообщил, что через неделю Лёвочка возвращается домой с молодой женой. Брат посетовал на то, что Лев так бесшабашно проиграл в карты большой папенькин дом, на что Ёргольская мудро заметила:
– Будет семья, а если понадобится, Леон и новый дом поставит!
– Вы правы, тётенька, а пока давайте подумаем, где нам разместить молодых. Не в бывшей же кладовой, в комнате под сводами на первом этаже, их устраивать? – с улыбкой заметил он.
– Разумеется, нет! Столовую и гостиную трогать не будем. Я могу свою комнату им уступить, – спокойно проговорила Ёргольская.
– Нет, в своей комнате вы как жили, так и продолжайте жить, а вот Лёвочкин кабинет мы превратим в спальню для молодых, а соседняя комната будет Сонечкиной. В дальнейшем, как вы правильно заметили, жизнь покажет и подскажет!
Сергей прошёл в оранжерею, где разводили абрикосы и мандарины, приказав садовнику Кузьме к приезду молодых сделать несколько красивых букетов и поставить в гостиной в вазах.
– Всё будет изготовлено, ваше сиятельство, можете не беспокоиться, – серьёзно произнёс садовник. – Даже угощу их не только сочными яблоками, но и заморскими персиками.
А погода в Ясной Поляне стояла далеко не свадебная. Третьи сутки без перерыва лил дождь и дул пронизывающий холодный ветер. Проехав Тулу, молодые вскоре подъехали к усадьбе, находящейся в двенадцати вёрстах от города. Темень стояла несусветная. Соня пыталась что-то рассмотреть в окно дормеза, но, кроме стены дождя, ничего не видела. Она привыкла ездить по Москве, где улицы освещены фонарями, а здешняя темень её угнетала, да и вторые сутки в дороге изрядно утомили. Лев Николаевич даже на какой-то миг задремал. Но вот шестёрка лошадей въехала на «прешпект», и Соня увидела толпу встречающих с горящими факелами.
– Лев Николаевич, что это? – вскрикнула невольно Соня.
– А это нас встречают! – ответил он радостно и даже распахнул дверцу дормеза, приветствуя встречающих их людей.
Стоявшая у крыльца тётенька Ёргольская благословила их иконой Спасителя, а брат Сергей Николаевич угостил молодых хлебом с солью. Учителя, пришедшие поздравить своего мэтра, были очень удивлены, что Лев Николаевич привёз жену-горожанку. Кто-то из них, не выдержав, заметил:
– Нам предлагает жениться на крестьянке, а сам – на аристократке!
Но Толстой этого не слышал, он был счастлив ввести в дом молодую хозяйку, которой тётенька Ёргольская в тот же вечер вручила все ключи от домашнего хозяйства.
Лев Николаевич перед свадьбой
Тётенька Татьяна Александровна, хорошо зная характер Леона и то, что он не терпит не только наставлений, но и подсказок, старалась не вмешиваться в его личную жизнь. Она была счастлива, что он стал семейным человеком. А в Толстом бурлила неуёмная энергия. Его школы работали, и ему хотелось всё знать. В один из осенних дней он, взяв с собой Соню, отправился пешком в Ломинцево, которое находилось в пятнадцати вёрстах от Ясной. Дорога была грязная, Соня в лёгких туфельках стёрла все ноги, и Льву пришлось нанимать простую крестьянскую телегу, чтобы довезти жену домой.
– Я не пойму, – в сердцах сетовал Лев, – ты молодая женщина, полная сил, и вдруг не можешь легко пройти со мной каких-то пятнадцать вёрст?
– Лёвочка, прости меня, но я не привыкла совершать такие дальние прогулки, а потом, мне нужна и соответствующая обувь, но её у меня нет!
Через несколько дней Лев решил приучить жену к скотному и молочному делу. Там от запахов и непривычной обстановки ей стало плохо, и её чуть живую привели домой. Ей день ото дня становилось хуже и хуже: её рвало, и она ничего не ела. Муж ходил грустный, озабоченный и не понимал, что происходит.
– Леон, – не выдержав, спросила Ёргольская, – не пытаешься ли ты выбить из своей молодой жены весь яд цивилизации?
– Вы о чём, тётенька?
– Я всё о том же, дорогой Леон. Она юная городская девочка, а ты её чуть ли не на край света увозишь, затем отсылаешь на скотный двор, а ведь она беременна. Думаешь, если она молчит, то можно измываться над ней?
– Ошибаетесь, тётенька, я её приучаю к хозяйству, так как не желаю, чтобы моя жена была белоручкой!
– Для всего нужно время, Леон, а не с места в карьер. Она же не скотница Анна Петровна.
Ёргольская заметила, что Толстой смотрит на неё несколько скептическим взглядом, всем обликом показывая, что он недоволен её укором и не нуждается в чьих-то советах. А жене его становилось всё хуже и хуже, и тут он чуть ли не с мольбой обратился к ней:
– Сонюшка, дорогая моя, скажи, чего же ты хочешь?
– Рябчика и вишни в уксусе, – прошептала она, пытаясь унять возникшую икоту.
Он тут же вскочил на коня и умчался в Тулу.
– Я прошу вас, Софи, вы почаще возражайте ему, – советовала Ёргольская.
– Мне, тётенька, хочется жить дельно и хотя бы не во всём, но в большинстве быть достойной его!
– Желание мне твоё понятно, но знай: это происходит не за один день. Помни, что в твоём положении организм от таких трясок перестраивается, и надо стараться беречь себя.