Михаил больше не воспринимал эти сводки как хаотичный набор фактов. Он видел в них структуру — столкновение интересов, стратегий и мировоззрений. То, что для других было несвязным новостным фоном, для него складывалось в схему. Ограничения на миграцию? Значит, Виренштейн усиливают фильтрацию и наращивают контроль над биопотоками. Торговые конфликты и паралич поставок — следы борьбы Карнелей за перераспределение ресурсов в обход алгоритмических принципов. Мятежи и боевые столкновения — почерк Сэнгри, расшатывающих доверие к центру. А всё, что касалось смыслов, веры, интерпретаций — Леонис. Они не сражались напрямую. Они вели войну смыслов, за каждое слово, программу и сбой, жизнь и смерть. Все было частью игры, в которой прежний мир становился ареной смертельной борьбы, а не домом в котором раньше царили счастье и покой.
После ареста Михаил перестал видеть сны. Вернее — перестал помнить. В них не было ни лиц, ни улиц, ни катастроф, ни света. Просто — серое, глухое отсутствие. Но он заметил это не сразу. Всё пришло в момент, когда он поймал себя на том, что больше не планирует ничего. Не строит мысленных маршрутов, не представляет себя в будущем. Будто вектор исчез. Будто он стал точкой.
Он долго не мог понять, что именно в нём поменялось. Только спустя недели, сидя ночью в полутемной комнате, глядя в мутный свет окна, он осознал: исчезли сны. А вместе с ними — и проекции. Желания. Намёки на что-то дальше. Он всегда считал, что сны — это не просто переработка сигналов, не мусор сознания. Это способ выстраивать мосты вперёд. Подсознательная архитектура будущего.
Когда человек спит — он программирует себя. Каждый образ, за которым закрепляется эмоция, становится инструкцией. И если таких образов нет, значит, нет и кода. Он не знал, кто это сказал впервые — возможно, он сам. Возможно, кто-то из учителей Института. Но теперь эти фразы звучали как приговор. Он был жив, но его система перестала собирать инструкции.
После ареста Михаил перестал видеть сны. Вернее — перестал помнить. В них не было ни лиц, ни улиц, ни катастроф, ни света. Просто — серое, глухое отсутствие. Но он заметил это не сразу. Всё пришло в момент, когда он поймал себя на том, что больше не планирует ничего. Не строит мысленных маршрутов, не представляет себя в будущем. Будто вектор исчез. Будто он стал точкой.
Он долго не мог понять, что именно в нём поменялось. Только спустя недели, сидя ночью в полутемной комнате, глядя в мутный свет окна, он осознал: исчезли сны. А вместе с ними — и проекции. Желания. Намёки на что-то дальше. Он всегда считал, что сны — это не просто переработка сигналов, не мусор сознания. Это способ выстраивать мосты вперёд. Подсознательная архитектура будущего.
Когда человек спит — он программирует себя. Каждый образ, за которым закрепляется эмоция, становится инструкцией. И если таких образов нет, значит, нет и кода. Он не знал, кто это сказал впервые — возможно, он сам. Возможно, кто-то из учителей Института. Но теперь эти фразы звучали как приговор. Он был жив, но его система перестала собирать инструкции.
Близился новый 2105 год, и Михаил всё чаще задумывался о следующем — о 2106-м. Каким он будет? Всякий раз, как он пытался это представить, образы казались нелепыми, хрупкими — фантазиями, обречёнными разбиться о реальность. О реальность, в которой его может ждать война — не в метафоре, а буквально, шаг за шагом приближающаяся, пока остальные делают вид, что ничего не происходит. Или — может быть — однажды кто-то придёт. Кто-то из Института. Позвонит или просто войдёт и скажет: у тебя есть час на сборы. И он снова окажется в пути — в новое, рискованное, но по-своему завораживающее приключение. В ту жизнь, которая, как бы он себе ни лгал, нравилась ему больше. Потому что в ней он хотя бы был собой. А не этим: человеком, который делает то, что всегда ненавидел, просто потому что не может придумать ничего другого.
На следующее утро, после таких мыслей, которые превратились в навязчивую жвачку и жевались им с каждым днём всё чаще — по мере приближения нового года, — Михаил увидел сон.
Во сне он вместе с Анной, Мэтью, Лилит и Линь Хань поднимался в горную деревушку где-то в высокогорьях Непала. Погода была скверной — низкое небо, валящий снег, порывистый ветер. Они торопились, будто знали, что времени у них немного. Тропа петляла по склону, местами исчезая под сугробами. На одном из поворотов Михаил заметил боковую тропу, уходящую в сторону — к буддийскому храму, который возвышался чуть в стороне, словно охраняя весь хребет.
Он замедлил шаг. В голове вспыхнула мысль: нужно подняться туда. Хоть на немного. Он обернулся к остальным и предложил: «Я хочу зайти в храм. Встретимся в деревне». Но Линь строго посмотрела на небо: — Погода портится. В горах это может быть смертельно. Анна нахмурилась. Лилит промолчала. Только Мэтью кивнул: — Ладно. Встретимся позже. Не задерживайся и буть осторожен.