— Я кое-что поняла, — ответила она. — И хочу поделиться с тобой.
Они вышли на улицу, Свет не мерк, казалось, он шёл от самой Анны.
— Всю жизнь я пряталась. Бежала от себя. Боялась проявить свою волю. Потому что каждый раз, когда я пыталась — на меня давили. Родители, традиции, ожидания. Воля была чем-то неприличным и сделала мою любовь такой, какой ты ее познал. Любовь желающую, подавить, сгладить, укротить. Я прятала свою сексуальность, свою любовь, свою силу, за ревностью, обидами и комплексами... И думала, что так и надо.
Михаил слушал, не перебивая.
— Но теперь, — она остановилась и посмотрела на него, — я свободна. И я принимаю себя. Свою природу. Свою тень. Я не хочу больше скрываться или манипулировать. Я не собираюсь подавлять или выпячивать. Я — такая, какая есть. И ты тоже можешь быть собой. Если успеешь.
— Почему "если успеешь"? — тихо спросил Михаил.
— Ты знаешь. Но не хочешь признавать, — её голос был ласков, но неотвратим. — Я не настаиваю. Но если можешь принять меня — возьми мою руку.
Она протянула ему ладонь. В её руке зажёгся свет. Он был белым, золотым, но Михаил не смог прикоснуться. Этот свет жёг — не кожу, а что-то внутри. Он чувствовал: там, в глубине, отражается нечто, чего он боится. Что-то, чего он не хочет видеть, что откроет перед ним новый путь, котороо он тсрашитсья.
— Тебе не стоит стыдиться, — прошептала Анна. — Просто пока ты ещё не можешь. Но время ещё есть.
— Кто ты? — прошептал он.
— Я — акт твоей воли, стремящейся к совершенству, к поиску лучшей формы твоего воплощения, стремящегося к богу. — мягко ответила она.
Они замерли. Свет не ослеплял, но всё вокруг замерло, как будто пространство ждало продолжения.
Анна заговорила снова, и её голос обрёл интонации, которых Михаил прежде не слышал:
— Человек рождается как пульс. Он слышит зов, но не знает, откуда. Он не ощущает ни границ, ни целей — только жар разрыва. Мир ещё не сложился в образы, формы ещё не стали плотными. Всё — как у гончара в руке, когда глина дрожит, но ещё не приняла силу воли. В этот миг — ты сам и есть воля. И если не дашь ей выйти наружу — она пожрёт тебя изнутри.
Она подошла ближе, и он не отпрянул.
— Воля — это Тень, ещё не обретшая имени. Это жар. Это страх смерти, переодетый в героизм. И в то же время — это единственная сила, способная вырвать человека из болота комфорта. Отказ от воли и деяния, что неизбежно влечёт за собой ошибки — это не покой. Это исчезновение, растворение в неучастии, отказ от изменений, пестование гордыни вместо познания, отложенная смерть вместо полной побед и поражений жизни. Это ложный дзен, убаюкивающий совесть. Это предательство жизни и отвращение от Бога как творца.
Впервые за долгое время он хотел — не сбежать, не понять, не доказать, а просто быть. Рядом с ней. Но не мог приблизиться и прикоснуться к её свету. Он закончил этот день, находясь просто рядом и наслаждаясь этим светом, которого было так мало в его реальной жизни. Он понимал, что это иллюзия, но пошёл на этот обман. Анна всё понимала — ведь она была проекцией его сознания. Но он предпочитал об этом не думать, боясь разрушить эту идиллию.
На следующее утро Михаил проснулся раньше неё. Свет уже пробивался сквозь окна, но был иным. Он восходил не с востока, а с юга — оттуда, где обычно свет лишь скользил по стенам. Его оттенок был странным: не золотым и не белым, а жёлтовато-огненным, с лёгким янтарным свечением. Он не слепил, но мягко проникал в пространство, словно звал не к бодрствованию, а к пробуждению изнутри. Как если бы сама реальность сдвинулась, изменив ориентацию пространства.
Анна спала спокойно. Михаил тихо повернулся к ней, наклонился и поцеловал в висок, как накануне. Но этот поцелуй был прощальным. Он погладил её по волосам, задержал дыхание — и прошептал:
— Спасибо тебе. За всё. За свет и тьму. За урок и боль. За те мгновения, что были самыми живыми, даже когда мы не понимали друг друга. Я не держу зла. Я прощаю — и прошу прощения. И теперь... мне пора идти.
Он встал, оделся и, прежде чем выйти, посмотрел на неё ещё раз. Она чуть улыбнулась во сне — будто знала. Не разбудилась. И это было правильно. Он вышел, не оборачиваясь. Внутри звучал тихий зов. Зов, который вёл его к Линь.
Он не знал, найдёт ли её. Но знал: он должен идти. Он шёл не за ответом. А потому, что внутри родилась воля, лишённая условностей. И она была сильнее страха.
Михаил застал Линь в её палате — или темнице — но теперь пространство изменилось. Всё вокруг напоминало не больницу, а келью. Лечебница ощущалась как храм. Здесь не было ни реликвий, ни алтарей, ни свечей — но воздух был другим. Тихим, плотным, как будто пропитанным присутствием чего-то большего, чем человек.
— Ты вновь пришёл ко мне сам, не будешь опять убегать? — игриво спросила Линь, даже не поднявшись с места.
Она сидела на полу, скрестив ноги. Взгляд её был ясным, спокойным, почти беззаботным. В этом взгляде не было ни боли, ни обиды — только светлая ирония, как у того, кто давно всё понял.