Всадники ещё прибывали. За прибрежным камышом и кустарником не все были видны, но, должно быть, теперь их стало уже до сотни.
Братья, ничего не говоря, знали: если в ответ на выстрел ногаи решатся идти через реку, то Степан с Иваном побьют их много. Но потом, должно, порешат их самих.
…хотя, чтоб идти через реку, ногаям придётся спешно уходить вниз, к броду…
…либо здесь спешиваться – и вплавь…
…и взбираться на высокий берег…
…братья же тем временем могут уйти по кабаньим следам в хмызняк…
– Стрельну, Стёп, – повторил Иван.
Конь мирзы, будто дразня, зашёл в воду ещё дальше.
Степан отчётливо видел усы, крутой лоб, изъеденные оспой щёки набольшего ногая.
В лоб мирзы ударила стрела.
Ушла глубоко, до самого затылка.
Кунья шапка слетела в воду.
Сам он, бритый наголо, повис на стременах.
С оперенья стрелы закапало в реку.
Не выказав испуга, ногаи засвистели, завизжали; вмиг полетели во все стороны стрелы.
Несколько из них бросились к мирзе. Перекинули на другую лошадь.
Иван со Степаном, не шевелясь, глядели.
Стрелы утыкались в траву – и рядом, и дальше, и совсем в стороне.
Молодой ногай, не покидая лошади, нырнув всем телом вниз, схватил несомую течением, утопающую шапку мирзы. Махом извлечённая куница, махнув мокрым хвостом, раскидала веером вспыхнувшие брызги.
Остальные уже разворачивали лошадей и уходили прочь за камыши и кусты – туда, откуда пришли.
…минута прошла – и на берегу не осталось никого.
Иван перевалился на спину и поднял руку вверх: ладонью к солнцу. Рассматривал то ли свои персты, то ли растёкшееся по небу светило промеж них.
…глядя на звезду, вспоминал.
«…когда двадцать один год было мне, Господи, ходили на поиски в море Чёрное, и было нас девятьсот человек, и шли на двенадцати стругах… И пришли в город Каменный Базар близ Синопа. И там была рубка, и лишил я живота старого янычара, рассёк грудь ему саблей. И умирал он с русским словом на устах, позвав не Аллаха, а Исуса…»
«…и брали там дом богатый, из коего шла по нам пальба, и сгибли тогда четверо казаков. И начали мы палить со всего наряду, и дом взяли, и побили там всех людей, и слуг сгоряча побили, хотя слуги те кричали русской речью и ружей при себе не держали. Выходит, томились тут в полону. Однако ж слугам тем не поверили мы, оттого что, разорвав на одном платье, увидели синяк на плече, а другим платья уже не рвали, а зарубили не глядя…»
«…и в тот поход брали ясыря много, а кто из ясыря был переранен, тех казаки перерубили, ставя себе руку на удар и со смехом выглядывая, как люди расстаются с животами, и слушая, о чём молят. И не все кричали на турском, а кричали на всяких наречиях.
Прости мои очеса, Господи, что видели то непотребство, и жалости не ведал, как и к нам её не являл никто с первого дня моего на земле твоей, Спасе…»
«…и в том же поиске, на возвратном пути, взяли три османских корабля с грузом пшеницы, а в пшенице той прятался купец богатый, едва не задохшийся. И сказывали нам под пыткой османские людишки, что успел тот купец проглотить драгоценные каменья при наплыве казаков. И вспороли тогда ему брюхо, и вырезали те драгоценности. А я держал его, и взывал купец к святой Марии. Прости мои очеса, Спасе, что видели то непотребство.
И с кишками наружу бросили того купца за борт, а он тогда ещё не испустил духа, и от боли стал омрачён. Вода была прозрачна, и кишки его раскрутились вниз в долгую длину, будто он был репою, и вытянул корень, и всё барахтал ногами, и елозил под брюхом руками, вбирая кишки назад, оттого что видел, как их щекочут многие рыбы…»
«…и средь галерных гребцов был сечевик, и возрадовался, что волю обрёл, накладывал крест на себя и славил истиннаго Бога. Да скоро его разглядели, узнав, что был он средь азовских людей на стенах, и Аляной его тогда видал, и с ним лаялся из плетёного тура, как ходили мы приступом. И схватил его Аляной за ус, крича: “Свидалися, браток, дай обниму!”. Хохлач же божился, что Аляной путает его. Атаман же велел срубить того побасурманенного хохлача. Аляной был поранен в руку, и не мог, и срубил его я, Спасе. Черкас же просил помолиться перед казнию, а я ссёк ему главу и за волосы бросил в море. И рука моя помнит и те волосы, и ту кровь, и многие крови, кои у виновных и безвинных на цвет не различимы никак…»
«…а поп Куприян, рыжая борода, говорил нам, как возвращались: грех воровать, да нельзя миновать. Да патриарху поп тот не был послушен, и патриаршьи слуги к нам не ездили, и числился поп Куприян и дьячок Анкидин в беглых, и никому не подчинялися, кроме Тебя, Спасе…
И дошли ли те вины, что отпустил нам поп Куприян, как прощёные, до Тебя, или остались непрощёными, – то мне не ведомо.
Прости, Спасе, оттого что черно в моём сердце. И снаружи, где светят твои белые звёзды, не прокрадывается свет туда…»
«…и вся моя жизнь была – кровь, блуд и воровство, и сам я – тать и лиходей, – но, Спасе, я рождён казаком, и казаком погибну, а другой доли не ведаю.
И во всяком деле своём, побивая поганых, мы славили, Господи, Господа, и святых угодников Твоих!»
…последние слова Степан прошептал вслух.
