Безумолчно говорить Матрёна не перестала, но теперь речь её стала грудной, гудливой. Издалека послушать: будто улей спрятали в бочку. Говорила она с Фролкой и когда подмывала его, и когда укачивала, и когда кормила грудью, а если вдруг замолкала – Фролка отлеплялся от соска и таращился: привык к тому, что грудь, его кормящая, всегда рокочет.
Тимофей Разин полгода не ходил ни на гульбу, ни на рыбалки, ни на поиски. Ру́ки не слишком слушались, и прихрамывал.
Ни в кабак не заглядывал, ни на базар.
Лишь на кругах и бывал.
Как и прежде, стоял там от сыновей поодаль. Голоса там не подавал вовсе. И когда казаки бранились – молчал, и когда «Любо!» кричали – рта не раскрывал.
…атаманил снова Наум сын Васильев.
Апрельский круг насупленно молчал.
Сыпал мелкий дождь.
Набухали шапки, темнели плечи кафтанов.
Лиц не отирали.
Седой Наум сжимал повлажневшую булаву.
Шёлковый, с закидными рукавами и позолоченными шнурками зипун его был покрыт моросью.
Белый султан конского хвоста на бунчуке стал сер от влаги.
В потёках дождя был дубовый стол. На нём влажно блистала большая медная чернильница с несколькими гусиными перьями.
Круг встречал запорожских послов, привёзших грамоту от атамана своего, Богдана Хмеля.
Послы были обряжены в пышные шляхетские одежды – куньи шапки, жупаны до колен, отделанные золотыми пуговицами делии из парчи и меха. Оружье – тоже шляхетское: изукрашенное, дорогое.
Стоявший средь старшины Ларион Черноярец, подавшись вперёд, выставил сыреющее, в седых волосах ухо, чтоб слышать густой, нарочито негромкий голос Наума.
– …и все помним мы вовек, – говорил Наум, – сечевики-черкасы – братья наши, руськие люди, лихие воинники. Такие ж, как мы, только судьбой отрезанные в литвинское царство. Однако в сердцах наших пограничья меж нами нет: сечевики как и есть – соседи наши. С ними мы ходили на многие поиски, имали Азов, и многие города крымские тож. И в Азове стояли твёрдо. И отчего городок наш именуется Черкасском, не забудем, – слава черкасам, срубившим тут, почитай, сто лет назад, а то и поболе, городок сей.
Дед Ларион согласно закивал, зашевелил губами.
– …и все мы ведаем, – продолжал Наум, – как тяжко мучать животы в литвинском царстве, под шляхтой посполитной да арендаторами жидовскими, руським братиям нашим – и запорожским казакам, и украинским казакам, и люду руському. И как взбунтовались сечевики супротив обрыдлой неволи, ведаем! И какие казни сносят они за то – слышали! И казаки наши многие к вам примыкали, и ходили с братами-сечевиками и до Киева, града руського, и далее, – на брань за веру православную. Два года как минуло с начала великой руськой казацкой войны, что начал атаман их, известный многим из нас, Богдан Хмель. И в тоей войне мы – на стороне Богдана, на стороне православного руського казачества, кое мордуют шляхтичи да жиды-арендаторы. Браты наши сечевики иной раз и не ведают: шляхта ли взяла жидов в услуженье, аль жиды правят зажратой шляхтою…
– Верно говоришь, атаман! – крикнули с горечью в голосе из круга; то был один из многих сечевиков, перебравшихся ещё в старые, доазовские времена на Дон.
– На стороне Богдана мы, – говорил Наум, – в противоборстве его со шляхтой и со всей вырусью, шляхте прислуживающей, и с униатами… Да не на стороне Богдана мы в другом! – Наум повысил голос и приподнял булаву, с которой посыпались тяжёлые капли. – В том, что пошёл он на мир с крымским ханом, и верит, что поганые сослужат ему службу в брани его с ляхами, и не предадут его. Мы и сами воюем заедино с татарвою. Да то не ханская татарва, а наши татарове – живущие с нами здесь, на островах наших. А у Богдана мир с крымцами, кои враги наши лютые, непримиримые… Но мало Богдану того мира! – Наум становился яр, и глаза его скользили по рядам казацких голов, ища великого отклика. – …Богдан уж не в первый раз шлёт на Дон грамотки, где указывает нам, Войску Донскому, с кем казакам донским на рать идти, а с кем мир держать… С крымским ханом, пишет он в нонешней грамотке, кою зачтёт вам войсковой наш дьяк, воевать нам не мочно!..
Казаки засвистели, а многие и засмеялись самомнению Богдана.
– Так и указывает нам, браты! – продолжал Наум. – Нам, пишет, милость царя крымского и всех орд надобна для церквей Божьих! За которые, пишет, всем запорожцам, и казакам украинским, и руському люду украин, – надобно стоять.
– А нам нужон дуван крымский, чтоб церковь Божью в Черкасске поставить! – крикнул Ермолай Кочнев.
Казаки снова – кто зашумел, кто зареготал, кто, наконец, отёр усы от набрякшей влаги, и выругался.
Те же казаки, что были родом из сечевиков и пришли когда-то с литвинских украйн, стояли в раздумьях.
Послы Богдановы, хмурясь, озирались.
Наум кивнул дьяку – и тот, развернув свиток, приступил торжественно к чтенью Богдановой грамоты:
– Дай Боже любовь братскую между нами, христианами православными! Надеемся на исполнение желания нашего! Что как братья всё сделаете, о чём дюже просим! Будьте на том, что вольности, данные Богом Войску Запорожскому, и нам не мешали бы!..
