Со всех концов темницы смотрели на него многие глаза.
…чувствовал на щеках тёплые слёзы.
Руки его саднили.
Память не щадила его, но, как рыба в нерест, метала грехи непрестанно.
«…а однажды явились мы в дом – брат Ивашка мой и я, и принесли мешок, и вытрясли из мешка совсем голую, как поросёнка, ногайскую девку лет семи, оттого, что в гостях у отца сидел купец валуйский, а Ивашка и я, грешный, девку обманом взяли у ногайской бабки при их становище, и приволокли до Черкасска.
И ту девку малую выкупил купец. И тут же окрестил её поп Куприян.
И с утра купец повёз её на пароме, а девка та с парома прыгнула. И хоть мы видели всё, будучи сами на том пароме, а за ней прыгать не стали, оттого, что купцу уже продали её, и, потешаясь, ждали, как сам он прыгнет. А ногайки воды не боятся и плавать способны, и потому не было злого умысла в нас. А купец Дона испугался, и молил нас ту девку достать. А она раз хлебнула воды – и тут же, посреди нашего смеха, с глаз пропала.
Утонула та душа христианская, крещёная…»
…несколько теней ходили подле его места, как ходили бы подле зверя.
К нему не подступались.
…дивился, что, с какой стороны пройденных им лет ни начни считать, грехи его никак не кончаются – налипли на душу его, как водный червь на соминую морду.
«…и жил я в блуде со вдовой казачкой Устиньей. Оттого, что манкая она была не как мёд, а как прорубь.
И Фрося, жёнка брата моего Ивашки, сказывала потом со слов Устиньи.
Явился к той Устинье однажды синь вихорь, и закружил её. И с тоей поры внутри неё, полюбовницы моей, заселился демон, и мучала живот она в душевной туге.
И демон тот, из неё исходя, приходил к ней на постель, и жил с ней, как муж с женою.
И ходила она до воды, чтоб утопить себя и демона. Демон же, порвав ей рубаху, овладел Устиньей прямо посреди Дона, и вытолкнул на брег нагую.
И шла она по Черкасску, белая, в ссадинах, бесноватясь и крича гласом великим.
И с тех пор находили её нагой то на кладбище, у мужней, казака Золотарёва, могилы, то на берегу под лодкой, то меж поросей в хлеву. А всё то бес её волочил повсюду, и повсюду её настигал, сносясь с ней…
И в курене её стоял не раз шум-гомон, и туда являлись казаки, а она лежала на полу, нагая, и вся была побита, и кожа – синяя, кровоточит. То снова бес её насильничал.
И беси её уговаривали отвратити лик от Христа, и жить промеж них не скудно. А та не отрекалась от веры, и поп Куприян творил над ней службы.
И она то молилась в часовне по всем дням, то сидела возле часовни, как привязанная, и спала без силы.
А пришла потом к часовне без ногтей, оттого что ногти ей содрали беси, требуя отречения, и ещё чтоб она заколола попа Куприяна, и ножи вкладывали в руку, отрывая по ногтю, да она и то вытерпела. И осталася без ногтей, а нож не взяла.
А Матрёна, мать моя названая, баяла, что жёны шиты лживой ниткой, а мужья – честной ниткой. И мужья могут творить непотребство, оттого, что сшиты иначе. А жёны могут творить добро, да нитка в них лживая всё равно, и другого шитья у жёнок не бывает от сотворения.
А Устины нитку уже взял дьявол в зубы, и тянул из неё клубочек, и тем клубком, как кот, игрался, и отмолить её было некому.
Так сказывала мне Матрёна, и я не ведаю, Спасе, правда то или лжа. И я за неё не молился, Господи.
И от сношений непрестанных Устинья стала беременна. Хотя Устиньей мне открыто было, Спасе, когда блудил я с нею, что от людей она беременна быть не может.
И кормили её в беременности сами беси – птичьей кровью и кореньями. А вся скотина у моей Устиньи разбежалась, и в дом её не шла, как в чужой.
И приходила к нашему куреню Устинья, и кричала мне, что родила четверых чёрных малых бесей, и называла их бесовские имена. И все они, сказывала, в чёрной шерсти и пищат. А я её погнал, и кинул в неё топором, да промахнулся, хоть и не мог промахнуться, и до се – не промахивался.
И казаки хотели Устинью сварить живьём, да поп Куприян не дал.
И нашёл её поп в яме посреди двора, кою она вырыла руками без ногтей, без ножа и без лопаты.
И сидела в той яме мёртвая Устинья с четырьмя чёрными щенками, и те сосали её млеко из разодранных грудей.
И тех щенков мы утопили.
А я помню её имя, Господи, и томлюсь о ней. И теперь молюсь о ней больше, чем о матери. И молю Тебя дать знать рабу Твоему, где разыщется она: в аду или в раю у Тебя».
…Степан, сам того не ожидая, вдруг закричал во весь голос.
Ефросинья была, как покойный отец, короткошеяя, но миловидная, и по-прежнему на удивление белолицая – словно к ней не приставал загар.
С Матрёной они жили в разладе. Ивану до того не было дела.
Рожала Фроська тяжело, двое суток, едва не померла. Родила задушенное дитя. Схоронили.
Матрёна же ушла на баз, а с база вернулась уже с дитём. Сама пуповину перегрызла, сама завязала. Младшего Разина назвали Фролом. Крёстным отцом стал Иван Черноярец.
Чуть подросши, Фролка стал как пуговка на боярском кафтане: не могли налюбоваться. Головка круглая, волосы – цыплячий пух солнечного цвета. Глаза чуть навыкате, смышлёные, голубые. Сам – конопат.
