– Нам вольности, Богом данные, не мешают крымца бить! – перебили войскового дьяка из круга.
Дьяк коротко взглянул на кричавшего, и тут же, видя, как Наум поднял выше булаву, продолжил:
– …и вы бы нам не мешали, казаки-атаманы донские, и Орде ни в чём не чинили бы зацепки!..
– А как Орда под Черкасск явится, так и тут не чинить? – снова не выдержали, заорав, из круга; то был Пахом Олексеев.
– …и в десятый раз с любовью к вам обращаемся, – голосисто читал дьяк. – До царского величества московского мы также писали, чтоб вам на море ходить не позволил…
Казаки, не пугаясь государева имени, снова, весело толкаясь, захохотали.
– Тятька, надери им ухи! – крикнули, передразнивая Богдана. – Надери, а то я не дотянуся никак!
Старшина донская, не скрываясь, скалилась.
Сердясь, что казаки не желают дослушивать грамотку, дед Ларион тряс бородою, приподнимая посох.
Один Корнила Ходнев стоял невозмутим, глядя поверх казачьих голов на верхушки черкасских осин.
– …и мы понимаем, – завершал дьяк чтение грамотки, – что и для нас вы того же не сделаете, и на море не пойдёте. И затем, любя, Господу Богу вас поручаем!.. Дан с города Чигирина, всему Донскому Войску добрый приятель Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, собственноручно.
Дьяк свернул грамоту.
– Султанскому гарему ты приятель, Богдашка, – прокричал Кочнев, – и крик его тут же растворился в злоязыкой казачьей ругани.
Надрывались, лаялись, хаяли, трясли кулаками.
Наум Васильев нарочно переждал с избытком, чтоб послы запорожские всё выслушали и не растрясли услышанное на обратном пути.
…когда угомон сошёл на круг, Наум заговорил снова:
– Мыслю так ответить приятелю нашему Богдану, гетману Войска Запорожского!.. Мы всегда были с вами в братстве, руськие братья, казаки запорожские, друзья наши! – здесь атаман обернулся к послам и чуть поклонился. – Однако знай, Богдан, что мы и с друзьями можем обходиться так же, как и… с неприятелями нашими!
Круг, неистов, взвыл восторженно. Бурелом рук, кривя корявые персты, полез к небу.
– Любо! – голосили. – Любо!
Дождевая морось парила над разгорячёнными казаками.
– На всякого Богдана есть у нас Наум!
– Мотайте на ум, черкасы!
– Славим тя, атаман!
– Сердце казачье слухаешь!
…говорили теперь в Черкасске: Богдан – волевой атаман, без ответа униженье не оставит. Говорили: быть брани лютой меж руськими казаками донскими и руськими казаками запорожскими.
Черкасский городок спешно обносили новым валом.
Казаки, не гнушаясь ясырных рабов и голутвы, трудились вместе с ними во все дни. Спали по три самых чёрных часа.
Перетрясли войсковую казну – закупили дерева, пригнали плотников с Воронежа.
Выстроили новые деревянные башни, каких и не бывало у Черкасска никогда. Затащили на башни пушки. Пробно вдарили – заряд ушёл за Дон.
Вкруг городка обложились капканами, так и называя их: ловец на хохлача.
Капканы круглые дни ковали во всех черкасских кузнях.
Ров нарыли шириной в три сажени, а глубиной в две с половиной; допрежь столь глубокого тоже здесь не бывало. С Дона пустили воду в ров.
Караулы усилили втрое. Ходили они теперь навстречу всем ветрам: азовскому, запорожскому, яицкому, московскому.
По верховым городкам кинули клич, зазвав охотников на долгое осадное сиденье.
Явились казаки со станиц Маныческой, Раздорской, Кагальницкой, Бесергенёвской, Распопинской, Багаевской, Мигулинской, Медведицкой, Хопёрской, Вёшенской, Голубой, Иловлинской, и с Чира-городка, и с Паншина-городка, и с других мест.
– …Сечевики по всем украйнам посполитным имают великие города, и я те стены видал, а на иные и лазил, – рассказывал, сидя на лавочке у войсковой избы, дед Ларион. – Тем крепостям и по всей Руси примеров немного. И возят нынче браты наши сечевики за своим войском огромные пушки! А воинники они – не в пример ногаям, и крымцам, и османам. Всем воинникам – они первые воины. Сечевики и Москву-город имали в былые годы! А донцы Киев-град – пока нет, детушки.
С войсковой избы вышел Иван Разин, с ним – незнакомый молодец; на шапке красная кисть: калмык.
Степан, слушавший, среди молодых казаков, деда Лариона, шагнул брату навстречу.
Брат кивнул:
– То Нимя Трухметов.
Калмык приветливо улыбнулся – брови встали коромыслами над будто удивлёнными глазами.
– Мир на стану! – сказал Нимя, чуть склонив голову.
Одет он был в распашной халат без застёжек, перепоясанный кожаным поясом, с запахом на левую сторону. На правой стороне висел нож в ножнах.
– У нас заночует… – сказал Иван, и, оглянувшись на Нимю, пояснил, указывая на Степана: – Брат мой!
– Вижу, вижу! – ответил калмык, от старанья – словно бы онемелыми губами. – Тоже брат есть, – тронул свою грудь. – Брат, брат, брат, брат, – он четырежды загнул короткие пальцы и потряс кулаком.
– Калмыки согласны на союз с Войском, – негромко рассказал Иван Степану. – Будут у нас супротив хохлачей новые товарищи… Завтра с посольством идём до калмыков.
Нимю накормили; он улёгся спать в летнике.
Степан всё поглядывал на Ивана: тот был возбуждён, весел и будто нетерпелив до скорой брани.
– Не то те хохлачей хотца бить? – спросил.
Стояли посреди Иванова двора.
Иван вскинулся:
