Тума полностью

Пан упёрся, выспрашивая, сбирать ли ему наконец своё барахлишко. Не мог взять в толк, куда его гонят с пустыми руками.

…едва умолк в проходе его голос, втолкнули молодую девку.

Лицо открыто, в платке. Подшитая, стираная, длинная рубаха, без исподних юбок под ней. Голые ноги в чувяках.

Пристыла у двери, не шевелясь.

– Харшилап оламам, озюнь гель (Не могу встретить, дойди. – тат.), – позвал Степан.

Тихо ступая, подошла.

Разглядел: опрятная, неостаревшая. Не татарка с виду, но каких кровей – не распознал.

– Ачмысын? (Голодна? – тат.) – спросил. – Отур (Присядь. – тат.), – указал на брошенную ей шкуру.

Подумав, присела, поджав ноги под себя.

Приняла вино в кружке. Пригубила.

Закрыв глаза, сделала большой глоток.

…на сбитый из сена стол выставил угощенья.

Она щипала по ягодке виноград, поднося ко рту обеими руками, наподобие белки.

Отодрал ей баранье ребро.

Отирая о сено руки, всё глядел на её острые, под платьем, колени.

Она не поднимала глаз, но, было видно, не слишком стеснялась тем, что ест с чужим человеком.

Руки и рот у неё были чистыми. Тёмные волосы выбились из-под платка одной слипшейся прядью.

Та прядь и качнула его желание.

…оказалась на нём, задрав на живот рубаху.

Глядела мимо его глаз – в густые, вьющиеся волосы, в которых теперь всегда, сколько ни вычёсывай, путалась трава.

…в самом конце, когда заспешил, нагоняя сам себя, – зажмурилась.

Едва он стих, медленно выдохнула.

Недолго ещё побыла, словно не ведая, как теперь всё случившееся избыть.

Позволяя ей встать, он закрыл лицо рукой, отгородившись локтем.

Слыша в груди растёкшуюся горечь, лежал недвижимо. Ждал, чтоб горечь та поскорее отекла.

…убрав руку, увидел, как, выйдя на свет, в луче, она заново повязала плат.

Перетирая пальцы, вспоминал, как только что жадно касался её кожи. Теперь та кожа показалась ему шероховатой, словно присыпанной мукой.

Попросил:

– Покажи себя. Спину покажи.

Некоторое время она молчала, не оглядываясь.

– Покажи, – повторил.

– Пачь (Смотри. – пол.), – сказала она, стягивая с плеча и лопатки рубаху.

…увидел, что чиста.

Стояла в нерешительности, спиной к нему.

– Эй, – окликнул, и вдруг пропел: – Щеджи собе зайонц под медзом, под медзом… (Сидит себе заяц под межой, под межой… – пол.) Садись, ляшка, тут осталось ещё.

Послушалась.

Приняв от него ещё одно ребро, начала бережно обгладывать, часто облизываясь.

Сам он снеди не касался, и всё разглядывал гостью.

Лицо её порозовело, губы стали влажны.

– Щеджи собе зайонц под медзом, под медзом… – снова пропел он.

…не глядела на него, и никак не отвечала.

Черкасск третий месяц сносил в осаде великую пагубу и муку.

Лютые морозы не сгоняли множества крымских людей, ногайцев и пришедших с ними темрюцких черкес.

Одни их отряды снимались на кочевья, другие являлись на смену.

Снега задонные они повытоптали, занавозили до рыжей черноты.

При подходе поганые отбили табун в пятьсот казачьих лошадей, пять тысяч овец, коровье стадо в четыреста голов.

В Черкасске стало скудать пищи.

На другом же берегу во всякий день резали и жрали казачью скотину. Клубами наползал мясной дух, изводя томлением утробу.

При двух жестоких приступах сгибли три сотни казаков.

Оставшихся брали измором.

Колодцы в Черкасске вычерпали. Лёд проточный сгрызли. Сами протоки – извели досуха. Снег, как мучицу, соскоблили со всех крыш и мостков. Повсюду стояли чашки да плошки: казаки молились о снегопаде, глядели в небо, как в мёртвый колодец, как в ледяную печь.

Посреди крытого тяжёлым белым пухом Дикого поля Черкасск лежал как грязный, стоптанный репей.

Ветер, в издёвку, гонял туда-сюда жёсткую, мелкую крупу, бившую по лицу, но едва оседавшую наземь.

Оцепенелый от усталости, Куприян, сипя, отпевал по несколько раз на дню.

Поначалу братья Разины с иными малолетками ещё рыли могилы – всегда в сумерках, молча, не тратя сил. Крестов не ставили: не было дерева – пожгли.

Скоро почва задубела так, что окоченелых пришлось складывать у кладбища в рядки.

Печи топили вяленой рыбой. Сколько себя помнили казаки, её всегда доставало с избытком. Теперь даже и рыба заканчивалась.

Во всякую зиму занимались ловлей в прорубях – нынче ж глядели с валов, как темрюцкие черкесы радуются улову.

В Черкасске били лошадей на мясо. Опивались горячей кровью. Всё больше казаков спешивались, всё реже слышался на улицах конский топот.

Раз покричали с валов: ставим на мен за двух коней жившего в рабах ногайца. В иные ж годы казаки брали за крымского татарина или ногая по двадцать лошадей.

С того берега прокричали, что дадут за ногая лошадиную ногу.

Федька Будан вывел ногайца на вал, велел раздеться донага. Голому, скрюченному, путающемуся в штанах, разительным ударом вдруг срубили голову. Тело скатили вниз.

Безголовый мертвец лежал, постыдно раскинув ноги. Мшисто рыжели едва припорошенные волосы в паху.