– Ежли нас – по всему Дону казачьему – тысяч с десять со всеми малолетками и бабами, – неожиданно повысил голос дед Ларион, – то братов сечевиков, и то лишь реестровых, кои при жалованье королевском, – сорок тысяч. Без жён, и старух, и чад – оттого что они и не женятся на Сечи. Сорок тысяч!.. Сечевики всегда жили похужей нас. Самая сирая наша голутва живёт лутче заслуженных сечевиков. Зато старшина их куда богаче наших домовитых. Как бояре, в хоромах селятся… А когда сорок тыщ, им чем позабавиться? За ними и угляда нету. Сорок ли тысяч или полтретятцать утерялись, не приметишь. Вот они и сбирают на пропитанье с кого ни попадя. Когда бы здеся нас обиталось хотя б с тридцать тысяч, тоже бы, как раки, расползлись бы кажный под свою корягу… А за своих воров вся Сечь не отвечает, родимушка.
Дед остановился, прошелестел по Степановой руке, как ища чего, и вдруг прихватил его за ворот.
– Твой курень, Стёпка, где поставлен? – просипел дед; от него нежданно пахнуло сразу и табаком, и волчьей пастью. – В Черкасском городке, в казачьей столице. Сечевика-черкаса имя у нашего городка! Потому как городок запорожские черкасы и поставили – за десять годков до того, как я пришёл на Дон. И первый атаман Войска Донского кто стал? Михайло Черкашенин! Хохлач! И какой!..
Дед отпустил Степанов ворот и сказал:
– Сам. Поди прочь, расспросливый…
И снова, как на топи, поискал посохом впереди себя твердь.
– …хоть и зла они… – проворчал дед, ступая.
…нагоняя её, в последний миг задохнулся.
Заслышав бег, казачка оглянулась.
Смотрела прямо. Чёрные, как ягоды, глаза не дрогнули.
Степан ждал, что она смутится, – а смутился сам.
Заговорила первой:
– Не то пожар?
– Где ж? – не догадался Степан.
– Пошто бежишь-то?
– Побоялся, уйдёшь… – признался.
– Куда ж я? – ответила без улыбки. – До Азова?
У неё были серьги кольцами, чуть великоватые для такой маленькой головки. На голове – венец из золотой проволоки. Летник лазоревого цвета, зелёные сапожки. Запястья, пристёгнутые к рукавам её рубахи, – вышиты золотой ниткой. На руках – множество мелких, радужных окрасов, обручей.
Степан наконец перевёл дыхание.
– Ты Кочневых будешь? – спросил.
– Кочневых, – как будто вспомнила, согласилась она. – А ты Рази Тимофея Исаевича сын. Степаном звать. А ещё есть Иван, он разухабный.
– Так уж разухабный… – ответил Степан, дивясь, как тяжело даётся ему речь.
Она смолчала.
Он двинулся, чтоб идти с ней по тропке, – тогда было б легче молчать, – но девка остановила:
– Тут постоим… Братец увидит – тятьке нажалуется.
Степан стал, удивлённый: ему наказывали – и он слушался.
– А звать тебя?.. – спросил.
– А звать – Грина, – ответила.
Во всей её строгости слышалось подражанье, но в том подражанье таился свой характер.
– Вас едва не побили ногаи, всю станицу, – сказала она скороговоркой. – Вож вывел. Добрый вож, он с тятей ходил. Соль везли и другой запас. У нас ныне солонка полная. Ой, соседка, глянь… Ступай за торговые ряды, там укромно…
И ушла, не оглядываясь.
Степан постоял в раздумчивости, усмехаясь над собою.
…маленький строгий рот, маленькие красные руки, кожа на щеках, нежней которой не ведал ничего, – всё переполошило его…
Дольше всех за прилавками сидели воронежские люди со всякой рухлядью, да калмыки, привозившие шкуры и шерсть.
Прождал с час.
Все разошлись.
Грина не явилась.
Вернулся до куреня. Матрёна в минуту рассказала ему черкасские вести: соседского быка покусала змея, козла-оборотня забили у кладбища. Казака, позарившегося на чужое, казнили на кругу: привязали к столбу, а Ермолай Кочнев из лука в самое сердце пустил стрелу, и сразу насмерть. Бог весть откуда Матрёна знала, с каких краёв казнённый был, сколь у кого покрал и кто у него в Русии остался.
Всё у неё выходило как должное: и казни, и хвори, и рожденья.
Степан едва слушал.
«А вдруг ждёт? – подумал. – И осердилась?»
– Отец тебя кликал… – сказала Матрёна в спину выходящему Степану, но он как оглох.
…обходя любые голоса, окружным путём явился к её куреню.
Стал у плетня.
Смутно светили окошки.
Не прождал долго, как заскрипела дверь, и, продолжая кому-то отвечать – должно быть, братцу, оттого что голос звучал смешливо и назидательно, – вышла Грина.
Спустилась по лестнице и, не глядя по сторонам, прошла на баз.
Было слышно, как взрослым бабьим окриком Грина заругалась на вола.
На обратном пути, дойдя уж до крыльца, стала. Безошибочно оглянулась к Степану.
Подошла скорым шагом, угадав его.
Степан улыбался, она нет.
– Ты, никак, омрачился? – спросила шёпотом. – Уходи.
Немедля. Молю тебя, казак.
Минуту шёл безо всякой мысли – и вдруг тихо засмеялся.
То походило на скоморошество. Скоморохи, раз видал он, дразнились, схоже показывая попов да дьяков. Девка ж Грина изображала саму себя, выросшую в казачку.
Значит, и спрос с неё будет как с казачки.
…с вала ударила пушка.
Следом, захлёбываясь и сам себя перебивая, заголосил колокол.
Степан остановился, не стерев ещё смеха с раскрасневшихся щёк.
…всё сызнова. Идут.
…молдаванин занёс корзину: кувшин вина, бараньи рёбра, виноград, яблоки.
Абид поднял пана Гжегожа. Велел выйти.
