На том берегу татарва выдолбила по краю реки лёд. Поили лошадей.
Нагрев воды, татары, сидя на берегу, отмачивали в больших тазах ноги. Выставив розовые пятки, кричали:
–
В первую мартовскую ночь выпало Степану стоять на валах.
Снова издевательски крутила морось, безвкусная, неуловимая на язык.
На той стороне плясало пламя, гремели казаны. Сыто ржали лошади.
Тёк и тёк ненавистный дух баранины, на которую и слюна уже не текла. Лишь душа томилась, будто её повесили на валу вниз головой – и вот-вот начнут лопаться от крови глаза, и вырвет всей утробою.
Если долго, неотрывно глядеть в ту, поверх костров, непроглядь, блазнилось: там безмолвно роится чудовищное множество раскосых воев. Сорви чёрный полог – и, на явившемся свету, посыплются они отовсюду, наползшие, как мухи на тлен.
Отблески огня с той стороны багрово лизали подножья валов.
Факелы, горящие на валах, играли в полыньях.
Мертвецы во рву, мнилось, шевелятся, глядят, подмигивают.
Степан перекрестился, зашептал молитву.
Дремлющий Иван, не поворачивая головы, тускло спросил:
– Слыхал?.. Ивашка Жучёнков свою турку зарубил… Сказывал: вернулся со стен утрось, а она сглодала телячьи рёбра. Всё, что оставалося у него. И заснула. Он её и порешил. Даже помолиться не растолкал…
Лицо Ивана было словно бабьими белилами накрашено, и губы пропали. К бровям налипла колючая бахрома.
Факел то и дело выхватывал заиндевелую морду привязанной под стеной лошади.
…у соседней башни вдруг заорали, заголосили. Ударила пищаль.
– Етить твою мать, туркиню! – проревел казачий голос, и по голосу стало ясно: то не приступ, а что-то иное.
…но что?..
– Алла! Алла! – закричали в несколько голосов на льду.
Крики те не приближались, а удалялись.
– Бей! – орали на пушкаря у той башни.
– Да куды?!. – огрызался пушкарь.
Снова сыпали матюки. Люди лаялись как ошпаренные.
До коня, стоявшего под валом, прибежал малолетний Митроня Вяткин. Спешно отвязав, махом вскочил.
– Митронь, чего там? – гаркнул сверху Иван.
– Ась? – Митронька задрал голову. – Да тумы убёгли! Сразу пятеро! Кои азовские! С Азова взятыи!..
…как рассвело, с валов все увидели.
Пять черкасских казаков – из тех самых янычаровых детей, что не дал, когда имали Азов, казнить азовский поп Чёрный, – сидят в рядок против черкасских стен.
Все разодетые в новое: бараньи тулупы, шапки, подбитые куньим мехом, в красных сафьяновых сапогах.
Пред ними – жареный баран в корыте. Во многих иных блюдах – куски телятины, конины.
Едят, вытирают руки о снег.
Подолгу пьют из поднесённых кувшинов – бузу, не то кумыс.
Снова жрут.
Всё – в объедках подле ног.
Стоят татары, ногаи, черкесы: смеются.
…а три дня спустя морозы в одно утро сошли на нет.
Разом забурел в степных далях снег. Зачернел, как гнилью пошёл, донской лёд.
Воздух заслоился, разнося дух мертвечины и ожившей земли.
…казаки бросились закапывать павших да помёрзших.
Ходили меж ям, грязные как черти.
Перекрикивались не в привычку, громко, будто оглохшие.
Разглядели, что лица у многих мертвяков – поедены зверьём.
…на другую ночь Дон, стеная, дал первую весеннюю трещину.
В тот же миг казаки на валах в сотни глоток закричали:
– Исус! Исус!! Исус!!!
Льдяный речной стон пообещал: скоро земля поплывёт из-под ног татарвы.
…не дожидаясь первой, затопляющей степь, волны половодья, вражий стан поднялся и начал отползать.
Заскрипели возы, оставляя чёрные, как змеи, следы.
Атаман Наум повелел провожать уходящих в немоте.
Поп Куприян стоял-стоял, да, не выдержав, завопил бессловесно, заплясал, кидая во все стороны руки. Вдруг будто из подмышки вынул да показал, вытягивая насколько возможно запястье, исхудалый рыжий кукиш.
Дьячок Анкидин кинулся, смиряя, обнимать попа.
Понемногу вышли на валы оставшиеся в живых бабы да девки – все в чёрном, сами же – белолики.
Так и стоял весь городок, недвижимый, – то ли живой, то ли мёртвый.
…со скрежетом раскрылись черкасские ворота.
Первыми вышли к Дону старики.
Вослед – казаки, ведя в поводу последних лошадей. На лошадях сидели казачата.
За ними плелись казачки, погоняя коров и волов. Тех осталось с дюжину на весь Черкасск.
Почуявший воду скот, дрожа боками, спотыкливо побежал.
…всё честное воинство, весь наброд, всё зверьё, вся скотина – пали на острые колени, припали к Дону.
Степан увидел своё чёрное, ломкое лицо и коснулся устами воды.
…возвращались хмельными, с трудом неся полные бурдюки и вёдра на коромыслах.
Нахлебавшиеся черкасские собаки сипло лаяли на тот омерзевший берег.
– Теперь мой черёд, пан Гжегож, – позвал Степан. – Помилуйте, хочу видеть пана!
Шляхтич не откликался.
Давно уж выучившись различать, спит лях или нет, Степан слышал: бодрствует.
Опираясь на посох, другой рукой ловя холодную стену, пошёл за ним сам.
Недвижимый Гжегож в своём атласном, утерявшем белый цвет жупане смотрел в стену.
