Спустя день на валу порубали ещё троих пленных с последних морских поисков: татарчонка двенадцати лет, старика-черкеса и молодую ясырку. Головы выставили на колах. У каждой головы скоро накипели полные уши изморози.
…пойдя на баз, где не было уже скотины, Степан расслышал присутствие живой души. Заглянул в стойло.
Возле кормушки, в углу, сидел, закрыв глаза, Мевлюд.
…вестей с других городков не было. Никто не ведал, остались ли на нижнем Дону иные, помимо черкасских, казаки, или всех повыбили до самого Северского Донца. Лазутчики – не возвращались.
В числе нескольких, в свой черёд, ушёл чрез тайный лаз и Васька Аляной. Тоже запропал.
…казаки стали огромны, медленны: поверх тулупов носили шкуры, вспоминая, как мало берегли их запасы, без остатков сдавая купцам. Потому как знали, что в зиму снова множество зайцев, лис и волков попадутся в расставленные за черкасскими стенами капканы.
Теперь те капканы и зверь, угодивший в них, достались поганым.
Соль закончилась. Ещё оставшуюся рыбу да конину тёрли древесной золой.
Матрёна говорила совсем редко, шёпотом, и молилась безмолвно. Раз так и заснула у икон, завалившись набок. Насилу растолкали.
…в ночь над землянками стояли тонкие и прямые на морозе столбы дыма.
К утру всякий раз оказывалось на несколько столбов меньше: огонь потух, а люди оледенели под кучей тряпья.
В соседской с Разиными землянке, где вповалку спал наброд, за ночь помёрзли сразу пятеро.
В другой землянке мыкалась вдовая казачка с двумя младенцами. С утра, не увидев дымка, заглянули: младенцы ползали по закаменелой матери, объев голые груди до мяса: искали молока.
Свезя на санках ту бабу, Степан с Иваном увидали, какие мелкие пошли мертвяки: то всё казаки лежали, а теперь – девки, детки. У иных и глаза не успели прикрыть. Одни жмурились, другие ж, напротив, распахнуто глядели сквозь иней.
В крайней, на конце рядка девке Степан издали опознал Грину.
Заторопился, подошёл, стал на колено. Стёр небрезгливой рукой ледяную накипь с маленького каменного личика.
…оказалось, не она; попутал.
Тронул девкино ухо; оно было твёрдое как коготь.
…на Иванов день, в Обретенье, вернулся Аляной.
Со стен притащили его, помёрзшего, до натопленной войсковой избы.
Зверски тёрли, намазали гусиным салом, лили в рот хлебное вино.
Откликались у Васьки одни осовелые, едва трепещущие жизнью глаза. Руку ли, ногу его, казалось, тронь – и хрустнет наискось, как ледяной сук.
…едва сводя челюсти и не выговаривая половину слов, поведал: казачьи городки вверх по Дону пожжены, людишки повсюду – побиты.
Шёл от пепелища до пепелища, пока не встретил казаков верховой станицы Иловлинской. Те поспешили до воронежского воеводы: молить о помощи.
Аляной мог бы уйти с ними, но двинулся в обрат к Черкасску.
К лазу, чрез какой вышел, подобраться не сумел. Приполз к поганому стану и зарезал пошедшего по нужде татарина. Переоделся в его кафтан.
Не таясь, шёл ночью мимо татарских шатров. Хватанул из остывшего казана мосол, сгрыз, сколь успел. С одним черкесом даже и перемолвился словечком. Перешёл во тьме Дон, минуя полыньи.
Казаки на самой зорьке углядели со стен, как одинокий татарин прибрёл до самого рва и скатился туда, едва не наткнувшись на кол. Снизу уже, лёжа на растопыренных мертвяках, позвал:
– Аляной тут… бросьте трубочку покурить!.. Здеся нет ни у кого…
Когда его на верёвке тянули наверх, татарва приметила. Посыпали с луков. Аляной, вцепившись в нагого безголового мертвеца, прикрылся им. Пока тащили – ногай поймал в замороженную спину три стрелы.
– Впервой за чужие яйца держался… – зайдя к Разиным на другой день, поделился Аляной с Матрёной. – Досель за свои лишь… И вот открой мне, Матрёна, о чём спрошу…
Та впервые за последние недели, осиплая, засмеялась, и тут же начала мелко, онемелой рукой, креститься.
Тимофей – и тот дрогнул усом: Васька, Васька…
…казаки пробили из пушки полынью у самого берега.
Кидали со стен бурдюки на верёвках.
Лучным и ружейным огнём отгоняли татарву от бурдюков.
Татарва хохотала.
Бурдюки легко пробивали из луков. Пока казаки тянули – вода вытекала.
…тогда спробовали закинуть ведро.
Черкесы же поймали то ведро на крюк и, громко потешаясь, утянули себе. Рассыпчатой дробью колотили по ведру, как по барабану.
…снилось в те дни Степану, как заходит он в реку по самую шею, раскрывает рот. Воды так много, что и глотать не надобе – сама заливается, как в кувшин.
…просыпался – рот ссохшийся, криво разинутый. Слюна обратилась в изморозь. Губы потрескались. Ставший чужим язык елозит по сухоте, как ящерица.
Черкасск пах гарью, навозом, грязью.
Одежда на казаках сально дыбилась. Над каждым стоял незримый смрадный столб.
Бороды торчали колами. Оттаяв у костров, обвисали старыми мочалами.
Но сколько ни жгли огня – так и не таяла в груди ледяная наросль.
Последняя коза у Разиных перестала доиться – и Мевлюд её зарезал.
Кошки и собаки в Черкасске стали бояться людей и дичали. Каких не выловили казаки – перебили на реке татары. Возле каждой полыньи лежали, смертно оскалясь, казачьи коты и псы.
Последний скот орал дурниной.
