От деда Лариона слышал про патриарха Гермогена, коий был из донских казаков, а Ларион помнил его и в казаках, и в патриархах.
И всех патриархов Русии Степан знал на век вглубь.
Он молился во множестве русских храмов множеству икон, которые тоже держал в памяти и у сердца.
Молился в церквах Воронежа, Доброго Городища, Лебедяни. В тамбовских, шацких, ряжских, касимовских, рязанских церквах.
И в Камышинки церквах, и в Самаре.
И в Царицыне-граде, куда ходил молиться Пречистой Богородице.
И в Красном Яре, и в Астрахани молился истово.
И в граде Валуйки, и в граде Чугуеве. И в Новгородке-Сиверском на реке Десне. И в Чернигове на речке на Стриже. И во многих прочих украинных городках.
Ходил он в Николо-Чернеевский монастырь, и в Борщёвский Троицкий, и в иные монастыри.
И на пути к соловецким святителям молился в Переславле-Залесском, в Ростове Великом, Ярославле, Вологде, Устюге Великом, Холмогорах, и в Архангельске тоже.
Как и все казаки, почитал он икону Иоанна Предтечи – ей в черкасском деревянном соборе Воскресения Христова молился особо, часто.
А ещё почитал, как и все казаки, иконы Архангелу Михаилу, Николаю Чудотворцу и Стефану – архидиакону и Чудотворцу, первому мученику христианскому, побитому камнями за проповедь о Господе Христе.
В честь святого Стефана и наречён был Разин в день декабрьский, по рождению, именем своим.
С тех пор как хворал в незрелости раскалёнными смертными хворями, и был вымолен и выбран остаться средь живых, – знал Степан множество молитв.
И белые заговоры, и обереги ведал: от ран ножевых, копейчатых, стрельных, сабельных – чтоб те раны не болели, не щепели, не свербели.
На всякое оружье и на приплод скота заговоры помнил. От порчи и от сглаза. От бешеной собаки и от укуса змеи. От огня и от воды. От пыточной муки. От трясовицы, грыжи, горячки, золотухи, ячменя, бельма. И от потницы у коня, и на отсуху присохшей бабы.
И чёрные заговоры помнил, да не заговаривал ими, и не вспоминал, и зло не баловал дружбой, чтоб хворь не налипла с того зла на язык.
Не умершие сызмальства казачьи малолетки, почитай, и не хворали вовсе. Матерея, обрастали кожей в три слоя, и те три слоя наросли на Степане. И в том тоже были свои веданья, не помещавшиеся в ученье, но хранимые самой его плотью.
Кого хвори не трогали, тех прорежала брань ратная. Треть сверстников Степана повыбило в тот год, когда татарвой взят и сожжён был Черкасский городок. Ещё треть была перебита в чёрную осадную зиму. Оставшуюся треть разметало в иные лета: кого увели в полон с покоса и гульбы, кто был побит насмерть в дозорных выходах, кто в засадах, кто при татарских напусках, кто на море в поиске за зипунами.
Из раннего малолетства у него не осталось ни одного дружка: и все их забавы, драчки на кулачках, купанья и рыбалки без остатка сгинули – даже и спросить, кроме Ивана, было не с кого: что приснилось, а что репьём зацепилось, оттого что вправду было.
А скольких ещё сам Дон перехоронил. Звался он Тихим, оттого что тихо прибирал, топя в своих стремнинах. Степан же с Иваном в день по семь раз пересекали Дон с берега на берег со своими лошадями, приучая лошадей к выносливости и теченьям. Наскоро связав из тростника плотик, на том плотике сплавляли за собой оружие и порох, и привозили в сухости на любых ветрах и под бурливыми дождями.
Помнил он, в какие сроки и по какому пути уходит и возвращается всякая птица.
Умел определить час дневной по цветам степным, и ночной – по звёздам.
Помнил, что если бьёт в ноздри запах жёлтой кувшинки – жди непогодь. А булькает сом – жди дождя ведром.
По окрасу воды мог понять, где на всякой реке брод, где омут.
Степан ходил гульбой на лосей, на зубров, на оленей, на сайгаков, на диких лошадей. Бил птицу: тетеревов, куропаток, уток, гусей. Промышлял чёрную лисицу, бобра и выдру. Ловил белугу, осетра, карпа, стерлядь, щуку, судака.
Рыбий лов его был бреднем, вентерем, перемётом и сапеткой, кою сам плёл из краснотала. К ручному лову тоже был сноровист. Зимой же глушил рыб, идя с топором по тонкому льду.
Степан умел выдолбить каюк.
Как всякий поживший казак, мог вести речь, подавать знаки – не лицом к лицу, языком и губами, – а издали, огнём и дымом, или подбрасывая шапку, или птичьим перекриком, воем, лаем.
Степан выучил, как ходят татаровя и ногаи на московские и посполитные украйны, как сбираются и рассыпаются ватаги их. Разумел, как гонят они верблюдов зимой, чтоб те топтали дорогу их коням, и мог прочесть по снегу число прошедших воинов, слуг и невольников, коней и верблюдов, и сказать, чем они гружены.
Умел собрать лук из деревянных рогов и дуги, с костяной рукоятью, с роговыми подзорами-наконечниками, приладить тетиву из сухожилия. Мог крепить на тростниковой стреле гусиные перья так, чтоб стрела летела высоко, била метко. Мог пустить одну за другой десять стрел и всякой расщепить камышовый стебель с двадесяти сажен.
