Но средь ногаев, помнил Степан, случались и лутче лучники. Оттого, что лутчий лучник тот, кто все годы свои только что из лука и бьёт. У казака ж иных забот имелось премного. Казаки постигли пушечное дело, и Степан постиг, а ногаи – нет. Казаки ведали морское дело и дело абордажное, и Степан ведал, а ногаи – нет.
В одну весну, Степан помнил, казаки срубили в обычную величину борт, как у турских каторг: чтоб мальцы обучались на него взбираться. Борт укрепили на длинных лесинах. И Степан малым взбирался на ту каторгу, не раз рушась с неё и наземь, и на воду. А после имал те каторги уже на морях, руша других – тех, кто был там. Оттого что ведал теперь, как падать об землю и об воду, как зарываться в землю, в песок, в бурьян и в снег, как тонуть и воскрешаться со дна, как не замёрзнуть в озверелый мороз и не пожечься в пепелящую жару, в степной пожар, в лесной пожар, в частые пожары черкасские.
Помнил он, помимо всего, как именуют нынешнего короля Речи Посполитой, и как именовали прошлого. Слышал, что шляхта дерзит тому королю править, всё верша поперёк.
Помнил, какие имена носят поганый султан османский, поганый хан крымский, и всех мирз ногайских помнил к тому ж.
Со многих земель воинов видел и выучил навыки их. Как идут на рать персы и туркмены, и калмыки как, и башкиры, и армянские вои, и грузинские, и абхазы, и осетины, и черкесы, – всё ведал. И что за рать мушкетёрская у народа фрязи – тоже.
Сам губил и янычар, и черкесов, и посполитных гусар, и венгров, и волохов, и прочих.
Видел к тому ж множество немецких воителей, имевших свой строй, свою выучку, и учивших тому московских стрельцов.
Но никакой воинский строй не был выше казачьего разуменья.
Не выше его разуменья были известья о том, как добрый мореходец прозваньем Колумб шёл и шёл по морю, и дошёл к земле индийской. С тех пор у берегов индийских ходили свои вольные люди, и у них были свои поиски, как и у казаков. Поиски те вели их знатные атаманы, и про имена те казаки тоже слыхивали. Божий свет был превелик, но, как всякому зверю, казаку хватало своего поля, где вёл он свои охоты. Но когда б земля сместила горы, моря и реки, и казакам пришлось бы столкнуться глаза в глаза с любым воинством или пиратством, – они б перекрестились и пошли на брань.
В Божьем свете было премного всего, лютую жуть наводящего, – нечистый и все его слуги, и беси, и оборотни, – но все они страшились исусовой молитвы и креста честнаго, и пред самые глаза Степану ни в одних хожденьях не являлись. Являлись всегда такие же человеки, из которых текла и прочь вытекала кровь. И кони, и волы их – тоже были плоть, а не дух. А иного зверя никакие казачьи врази не приручали. А слонов казаки видели тож, и к ним опаску смирили, оттого что слон не был жутче тура, а туров казаки побивали.
Степан давно догадался, что всякое незнаемое племя страшит лишь дикой своей речью, равно как и незримый зверь пугает в ночи диким воплем. Потому всякая выученная речь – зверя ли, чужого племени – глушит страх твой. И там, где копошился посреди сердца трепет, рождается зренье, и оно видит: явившиеся тебе врази – тоже вскормлены молоком и молят своих истуканов о милости. Однако Христос превыше и престроже истуканов тех.
Вседержатель и Спаситель держал ладони свои над казаками, сберегая их род. В тепле тех ладоней Разину, как всякому пожившему казаку, рать в ночи была той же, что и на свету: он видел и во тьме.
Как всякий поживший, помнил он, что если, сбираясь на рать, пороховницу возьмёшь, не заглянув туда, полупустую – того выстрела тебе и не хватит: сгинешь. А забудешь сапожный нож – непременно будешь сбит с ног, и сапожным ножом уже не поправишь своего пораженья.
Степан же – поправлял всякую неудачу, и свою, и своей десятки, а затем и сотни своей.
Степан умел губить человеков и саблей, и бердышом, и пикой, и секанкой, и клевцом, и шестопёром, и косой, и нагайкой. Степан видел, как отец его «дамахой» – саблей из дамасской стали – отсёк голову быку с одного удара, и потому Тимофей тоже был Разин, как и дед. И Степан был Разин, как отец и как брат. Степан видел, как крепко сплетённой из восьми кожаных косичек нагайкой, с заплетённой свинцовой пулей на конце, брат Иван сбил летящий в него нож. Степан помнил, как Аляной, прижатый татарвой к берегу, поднял лодку, и стоял так, пока в неё били из луков, но едва татаре приближались – рубился косой, не отпуская лодки. Так и простоял, пока не пришли казаки. Потом нарубанные Аляным куски собрали – и насчитали семь татар.
И когда снимал рубаху отец – на нём повсюду висела тонкими, тоньше коровьих, сиськами неприросшая кожаная мякоть. Плоть его было пугающа, будто пережёванная и сплюнутая. И плоть крёстного Корнилы была той же – мерзкой. И плоть Аляного – такой же.
