– Бляди потому, – отвечал Степан, не опасаясь разозлить пана. – Христову веру истинну руський люд бережёт да славное казачество. У них кроме Бога нет никого… А руски бояжин – боярство собе купуе новэ. А Бога несе на тарг. Он як мыщли: нибы тен сам Езус, в ничым не згжеше… (А русский боярин – боярство себе покупает новое. А Бога несёт на торг. Он как мыслит: вроде тот же Исус, не погрешу ничем… – пол.)
Лях не соглашался, горячился.
– Руски шляхчиц склонны ест уважачь земе Жечипосполитей за свойом земе! Длячэго, запытай мне? Длятэго, одповем, же нема в щвече инней земи, подобней до ойчизны нашей, правами и свободами! Вшендже неволя, и у османув, и у москали, гджекольвек спойжишь. А вольнощчи – у нас… Гдже взёлэщь виногрона? В моим кошыку? Дай ми… М-м-м, онэ упаяйон. (Русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй! Отчего, спроси меня? Оттого, отвечу, что нет в свете другой земли, подобной нашему отечеству, правами и свободами! Везде неволя: и у османов, и у москалей, и куда ни взгляни. А вольности – у нас… Где ты взял виноград? В моей корзине? Дай мне… М-м-м, он пьянит. – пол.)
Гжегож раздавил виноградную ягоду языком и зажмурился.
– И ешчэ длячэго, повем тобе, уважа руски шляхчиц земе Жечипосполитей за свойом! (И ещё почему, скажу тебе, видит русский шляхтич землю Посполитную своей! – пол.) – продолжил, чеканя речь свою, лях. – Длятэго, же як собе ущьвядомил: звеженцэ говожение ваше не може бычь ензыкем литургии! Грэцы ошукали руских в тым, же не дали им своего ензыка, и позоставили тен на ктурым вы недожэчне порозумеваче щеу! Але мамрочонц в ензыку вашим до правдживего розумения не дойджешь нигды! В ензыку вашим нема наук! В ензыку вашим нема засад! Граматыка не ест вам знана! И само слово то не ест вам знане! У руских навэт не слыхачь о тых цо знайом старожитны ензык грэцки! Хшещчианин з краины индыйскией и поляк могом розмавячь зе собом о Богу! И з вами – никт! Немота влада вами! З вами никт не порозмавя! Опручь ваших власных попув. Але ващи попи тацы сами звежента! Одповеджечь чему естем таки срог для ваших попув? Ващи попи щеу женём! Ноцами они мном баб!.. (Потому как осознал он: звериное говоренье ваше не может быть языком литургии! Греки обманули русских тем, что не дали им своего языка, и оставили тот, на котором вы нелепо изъясняетесь! Но, бормоча на вашем языке, до истинного разуменья не дойдёшь никогда! На вашем языке нет наук! На вашем языке нет правил! Грамматика вам не ведома! И само слово сие вам не ведомо! У русских и не слыхать о тех, кто ведает старый греческий язык! Христианин из страны индийской и поляк могут говорить друг с другом о Боге! А с вами – никто! Немотство владеет вами! С вами никто не поговорит! Кроме ваших же попов… Но ваши попы – такие же звери! Ответить, отчего я так строг к вашим попам? Ваши попы – женятся! Ночами они мнут баб!.. – пол.)
Лях положил ещё одну виноградину в рот.
– М-м-м! – повторил он восхищённо.
Взял ещё одну ягоду, держа её в щепоти стоймя.
– Тшимай овоц, як я, козаче! Пачь, о так… Нибы келишек. На Руси не знайом келишкув. На Руси пийон з корыт. Ото, видишь як я тшимам? Так. Выпиймы за вольнощчи наше, за небо, за стэп, козаче… (Возьми ягоду, как я, казаче! Смотри, вот так… Будто рюмку. На Руси не знают рюмок. На Руси пьют из корыт. Вот, видишь, как я держу? Да. Давай выпьем за вольности наши, за небо, за степь, казаче… – пол.)
Пан Гжегож склонил свою виноградину к Степановой и коснулся её, будто рюмкою с вином. В щепоти донёс ко рту и благоговейно положил на язык.
