– О чым то я? (О чём я? – пол.) – спросил пан сам себя, сминая ягоду, и тут же вспомнил. – О ваших простацких попах глосилем мовэ свойом! Жебы не бычь негжечным, повем иначе: попи ващи дбайом о справы земские! А кеды поп дба о справы земские, он запомина о веже! Русь сколтуняла од гуры до долу! Ото длячэго, козаче, правдживы руски шляхчиц склонны ест уважачь земе Жечипосполитей за свойом земе! (О ваших грубых попах вёл я речь свою! Чтоб не выглядеть грубо, скажу иначе: попы ваши беспокоятся о мирском! А когда поп беспокоится о мирском, он забывает о вере! Русь омужичилась снизу доверху! Вот потому, казаче, истинный русский шляхтич расположен видеть землю Посполитную своей землёй! – пол.)
– До апостазии он ест склонны и до сытего столу (К отступничеству он расположен. И к сытому столу. – пол.), – отвечал без всякого чувства Степан, найдя в корзине лепёшку и отщипнув себе.
– Московичи цалы час хцом жрэчь… (Московиты всё время хотят жрать… – пол.) – задумчиво и вроде бы невпопад сказал лях, глядя на Степана.
– На ваших пирах жрут не мене нашего, – необидно отвечал Степан, бережно собирая ладонью крохи с усов.
– У нас вшистко не так, не важь щеу! (У нас всё не так, не смей! – пол.) – лях недовольно потянул корзину к себе и начал там копошиться. – Былэм в Московии. У вас жром, якбы ваше бжухы былы кровье. И наоколо вас розпелза щеу гнойовица. Та гнойовица и есть, як мувём у вас в Московии, щьвента Русь! (Я был в Московии. У вас жрут, словно ваши утробы – коровьи. И вокруг вас расползается навозная жижа. Та жижа и есть, как у вас в Московии говорят, святая Русь! – пол.) – лях снова начал серчать. – Пожарли ханат Казаньски, пожарли ханат Астраханьски, пожарли обцом земе, Сыберие. Тэраз хцече жрэчь обцэ крэсы! (Сожрали ханство Казанское, сожрали ханство Астраханское, сожрали чужую землю Сибирию. Теперь хотите жрать чужие украйны! – пол.)
– Пшечеж власнэ крэсу, вачьпане? (Свои же украйны, пан? – пол.) – без дерзости спросил Степан.
– Обцэ, запаментай, козаче! Обцэ! (Чужие, запомни, казаче! Чужие! – пол.) – твердил лях. – И шляхта руска сама вам о тым пове! Шляхчице руске, пшебывайонц в земях Жечипосполитей, науки познайом, вам, неуком, невядомэ. Длятэго, же хцом в сармацкей ведзы жичь, а не в джикощчи! З джикей руси выходзонц, студиуйом Писмо Щвентэ, познайом чины давнэ, читайом мапы… Вы нигды не слышелищче и нигды не позначе слодкей лачины!.. (И русская шляхта сама скажет вам про то! Русские шляхтичи, пребывая в земле Посполитной, науки познаю́т, вам, неучам, неведомые. Оттого что хотят в сарматском знании жить, а не в дикости! Из дикой руси выходя прочь – учат Писание, учат деянья былого, читают карты… Вы никогда не слышали и никогда не познаете сладостную латынь!.. – пол.) – лях почти в упор вглядывался, всё равно во тьме ничего не видя, в Степана.
Степан, задумчивый, вздохнул:
– …не приезжали к нам ни воинники, ни купцы из той Латинии, вот и не ведаю.
Лях мелко засмеялся.
– Джики козаче!.. (Дикий казаче!.. – пол.) – повторил горько. – Слодкей лачины не знашь… (Сладостной латыни не ведаешь… – пол.)
Степана выучили, что Русь крестил апостол Андрей.
Запомнил он, что в ту пору Киев, и Смоленск, и многие иные города посполитные – были русские города. И ведали про то все казаки на Дону.
Помнил Степан про псковянку княгиню Ольгу, кою крестил цареградский патриарх, до того, как поганые пришли в град Византийский.
И про князя Владимира помнил, мощам которого поклонялись теперь в Киеве-городе. А иные донцы ходили до Киева молиться двадцати печерским старцам.
Назубок помнил он жития Адриана и Ферапонта Монзенских, житие Трифона Вятского, житие Сергия Радонежского, житие Иосифа Волоцкого, и прочие жития знал во множестве.
Помнил, как и все казаки, сказы про Ермака, покорившего землю Шибирию, и всех ханов той земли.
И о прочих славных атаманах спевал во множестве песни.
