Журавлёв не хотел есть, взяв только кусок хлеба, а гостю выложил всё содержимое сковороды в простую, с золотым ободком по краю, тарелку и сел напротив. Мужчины ели в молчании, гость аккуратно и быстро расправился с яичницей, несколько виновато глядя на Николая, а потом отпив изрядный глоток крепкого чаю, полковник вынул из старомодного серебряного портсигара папиросу, предложил Журавлёву, но тот отказался. Селиванов высек огонёк из простой в стальном испещрённом мелкими царапинками корпусе, явно недорогой, зажигалки «зиппо». Язычок почти бесцветного пламени опалил, архаичную, почти киношную папиросу «Герцеговина Флор». Лицо визитёра окуталось клубами ароматного дыма, от чего Николай почти инстинктивно поведя носом, потянулся к пачке «Столичных», лежавших тут же, на подоконнике кухонного окна, вместе с пластиковой, одноразовой зажигалкой. Делая приглашающий жест, Селиванов начал говорить и чем дальше он неторопливым тоном проговаривал всё то, о чём Журавлёв так или иначе догадывался, тем холоднее становилось в тот тёплый, августовский день восемьдесят восьмого года. А ещё спустя час, Селиванов ушёл, оставив новоиспечённого начальника отдела наедине с невесёлыми мыслями. Стране пришёл конец, государство доживает последние дни и с этим уже ничего не поделаешь. Эта фраза, произнесённая липовым полковником, до сих пор гремела в сознании. Даже то обстоятельство, что визитёр сообщил о своей принадлежности к самой закрытой секретной структуре в Союзе, не так потрясли Николая, как будоражащие, по своим масштабам перспективы краха всего, что он так любил и ради чего рисковал жизнью. Будь он менее посвящённым во всякие секретные дела человеком, обязательно бы послал Селиванова ко всем чертям. Но многочисленные факты и фактики копившиеся месяцы и годы, словно цветные стёклышки в детском калейдоскопе, неожиданно сложились в страшный, кровавый узор. Своих бойцов он пока решил не посвящать в детали сделки с комитетчиком, как для простоты Николай решил обозвать нечаянного гостя. Для них вполне будет достаточно его личного приказа или просьбы, в случае чего, ребята будут не при чём. Согласившись помогать организации, представляемой Изяславом, Журавлёв ни разу об этом не пожалел, поскольку работа ни чем не отличалась от обычной, даже рутинной деятельности группы и давала надежду, пусть зыбкую, но скоро у людей не станет и этого. Для солдата, каким Журавлёв себя полагал всю свою сознательную жизнь, нет хуже осознания того, что бороться с врагом, уже идущим по родной земле — нет никакой возможности. Альтернатива, предложенная Изяславом, давала более чем широкие перспективы в противодействии агрессору и Николай твёрдо решил, что будет биться до последней возможности, то есть до тех пор, пока жив. Что до семьи, то он знал твёрдо, что если просто сбежит, прихватив их то не сможет жить с осознанием факта дезертирства. Зина и Машенька должны понять, кроме того, гость пообещал, что Комитет не оставит семьи тех, кто сам вынужден подставляться под удар. Обычно, Журавлёв не доверял всяческим голословным посулам, но что-то подсказывало: невзрачный человечек не врёт.
Задания от нового куратора приходили по линии управления, за них точно также шли поощрения, премии и даже награды, только вот теперь, майор чётко осознавал, что вся работа его отдела направлена на подготовку какой-то крупной операции. Всё как всегда скрыто и он, как рядовой исполнитель, знал лишь часть от целого. Но вот сейчас, в прожаренном египетском дворике, он понял, что вершиться нечто важное. Задание было простым: захватить группу американских и немецких разведчиков, под видом археологов копающих неподалёку о знаменитой пирамиды Джосера.[81] Люди, с которыми предстояло воевать, были выведены своими официальными структурами за штат и подчинялись странной организации под названием «Консорциум». С тех пор, как Журавлёв стал выполнять задания комитетчика, он уже три раза так или иначе входил в соприкосновение с оперативниками принадлежавшими именно к этой организации. Воевали они жёстко, без перчаток, как впрочем и сам Николай, понимая, что поставлено на карту…
