– Я сегодня же ей все передам.
– Передай, Матренушка. А пепел в озеро больше не бросай. Я в другой раз на твой зов откликнусь и так.
Я кивнула.
– Хорошо, дядя Водимир. Доброй вам зимовки.
– И тебе, Матренушка. Встретимся весной.
Вечером в городе началась метель. Она укрыла дороги и дома серой непрозрачной простыней. Ветер, громко распевая заунывные песни, швырял в лица прохожих хлопья снега, а слабый морозец превратился в лютую стужу, от которой не спасала ни толстая болоньевая куртка, ни вязаный шарф, ни надвинутый на брови капюшон.
От автобусной остановки до дома было десять минут ходьбы, однако сейчас мне казалось, что я бреду к нему целую вечность.
Во дворе было тише и теплее. Завывания ветра остались позади, хотя снег по-прежнему валил так густо, будто кто-то перевернул большой рождественский шар.
Соседи ужинали в теплых квартирах, и кроме меня на улице находилась одна Маришка. Одетая в смешной старенький пуховик, она чистила тротуар, разметая сугробы огромной метлой.
Вот неугомонное создание! Убирать снег во время снегопада – в этом вся ее суетливая непоседливая натура.
Я хотела подойти к ней, чтобы убедить отложить работу до завтра, но передумала. Она все равно меня не послушается.
Маришка появилась в нашем дворе этой осенью. Ее привела баба Валя – Валентина Кузьминична, одинокая набожная старушка, работавшая в ТСЖ дворником. По словам Кузьминичны, она встретила ее в сквере возле вещевого рынка. Маришка стояла босиком на холодной земле, без куртки, в длинном белом платье, слишком легком для сырой октябрьской погоды.
– Юродивая она, – объяснила баба Валя любопытным соседям. – Или просто больная. Представляете, иду я с базара, а эта топчется у кустов и глазами хлопает, будто с Луны свалилась. Я к ней подошла и спрашиваю: не нужна ли, мол, помощь? А она мне улыбнулась – так тепло, так радостно, что у меня защемило сердце.
Улыбка у Маришки действительно была чудесной – всех, кто ее видел, накрывало шквалом нежности и благодати. Солнце при этом начинало светить ярче, воздух становился чище, а люди добрее.
На вопрос бабы Вали Маришка не ответила, так как являлась немой, и кроме нескольких шипящих и свистящих звуков, выдавить из себя ничего не могла. Писать и читать она не умела, но слышала хорошо и человеческую речь отлично понимала.
Имя ей придумали соседи. На вопрос, как ее зовут, блаженная отвечала нечленораздельным «риш-ш», которое в последствие превратилось в Маришку.
Баба Валя поселила блаженную у себя. Поначалу предполагалось, что Маришка проведет в ее крошечной квартирке один или два дня, пока Кузьминична и местный участковый не отыщут ее родных или не определят под надзор социальных работников. Но время шло, родственники находиться не спешили, а сдавать юродивую в интернат для людей с ОВЗ баба Валя не захотела.
– Ей там будет плохо, – сказала в конце концов дворничиха. – Знаем мы эти интернаты… Она ж как дитя – тихая и наивная. Пусть лучше живет у меня.
Одежду и обувь для блаженной собирали всем домом. Стоило бросить клич, как сердобольные соседи приволокли ей кучу коробок с разномастными ботинками и три мешка старых платьев, джинсов и курток.
Маришка радовалась обновкам, как ребенок. В дальнейшем выяснилось: блаженной все равно, что на себя надевать, и бабе Вале пришлось учить ее комбинировать вещи, дабы она не вышла на холодную улицу в валенках и ночной сорочке.
Внешность новой соседки была примечательна тем, что в ней отсутствовала всякая примечательность. При желании, Маришка могла легко затеряться в толпе, и никто бы никогда не обратил на нее внимание. Свой возраст она назвать не могла, а определить его на глаз оказалось невозможно. Блаженная удивлялась миру, как пятилетняя девочка, при этом выглядела и на шестнадцать, и на тридцать, и на пятьдесят лет.
Ее бледная кожа была чиста и упруга, но на лбу и в уголках глаз виднелись глубокие морщины. Длинные волосы невнятного мышиного цвета не имели и намека на седину, зато глаза, серые, с едва заметными ресницами, обладали таким мудрым спокойным взглядом, будто их хозяйка знала все тайны вселенной.
Маришка оказалась чрезвычайно деятельной и трудолюбивой. В первые два дня своего пребывания у бабы Вали она вымыла и вычистила всю ее квартиру, да так тщательно, что та в буквальном смысле сверкала чистотой.
– Я ей говорю: оставь, – рассказывала потом Валентина Кузьминична. – Посиди лучше или поспи. А она – тряпку в руки и побежала уборку наводить. Теперь по моей конуре страшно ходить – все блестит, как в музее.
Когда в квартире убирать стало нечего, Маришка переместилась в подъезд, а потом и во двор. Целыми днями эта маленькая худенькая женщина что-то подметала, мыла и вычищала. Немыслимым образом она умудрилась вывести ругательные надписи, увековеченные на фасаде дома стойкой коричневой краской, вымыть подъездные окна, которые до нее никто ни разу не мыл, и привести двор в такой идеальный порядок, которого в нем отродясь не бывало.
Не удивительно, что в скором времени Маришка стала всеобщей любимицей.