– Потому что до тех пор, пока я не одержу победу над Тито, он обернет все мои слабости против меня. А еще я не хочу, чтобы люди относились ко мне как-то иначе, как это только что сделала ты.
– Но ты и правда отличаешься, Левий. Смирись с этим.
С этими словами она подхватывает мою сумку и бросает ее мне, после чего открывает дверь машины и выходит. Я довольно долго сомневаюсь, но в итоге все же присоединяюсь к ней, решительно при этом молчу. По пути к месту назначения она продолжает свой допрос:
– Ты просто путаешь цвета или совсем их не видишь?
Я громко вздыхаю, а затем сдаюсь. Она в любом случае уже догадалась.
– Не вижу. Мой мир состоит исключительно из оттенков серого: начиная белым и заканчивая черным. По крайней мере, так мне сказали, когда мне было четыре года.
– Как в старом фильме, – говорит она с тонкой улыбкой.
– Полагаю, что так. Для меня они все выглядят одинаково.
Спустя несколько секунд молчания она говорит:
– Помнишь, я вчера спросила, какая у тебя страсть? В общем, моя – это живопись. Я рисую с самого детства. В основном – абстракцию. И почти всегда это автопортреты. Должно быть, звучит очень самовлюбленно, – тихонько смеется она, – но никого другого у меня рисовать не получается. Я и сама себя не понимаю.
Я вдруг резко чувствую желание взглянуть на ее картины. Дать ей холст и весь оставшийся день за ней наблюдать. Я спрашиваю, почему она не продолжила изучать искусство, на что она отвечает:
– Не думала, что справлюсь.
Внезапно мы останавливаемся напротив какого-то магазина. Роза открывает дверь и пропускает меня внутрь. Пока моя фальшивая невеста подтверждает утреннюю запись, я обвожу комнату взглядом. Она очень напоминает художественную галерею. Ответственная за это женщина зовет нас пройти за ней, что мы и делаем. Она проводит нас в комнату в задней части магазина, а оттуда – вниз по узкой винтовой лестнице.
Спустившись, мы оказываемся в большой светлой комнате с кондиционером, в которой нас уже поджидают несколько других человек.
– Занимайте любые места, какие пожелаете, – говорит нам женщина с почти неразборчивым южным акцентом. – Профессор скоро придет.
Я сразу же понимаю, что здесь происходит. Мой взгляд падает на белые холсты, стоящие на мольбертах, тюбики с краской и подиум в середине круга.
Мои руки моментально покрываются мурашками. Люди смотрят на нас, застенчиво улыбаясь, и я чувствую жгучее желание сбежать отсюда. Я уже собираюсь развернуться, как ладонь Розы крепко обхватывает мою.
Мне хочется ее оттолкнуть, но она лишь крепче сжимает пальцы.
– Я хочу уйти.
– Это всего на час, – отвечает она, глядя на меня с мольбой в глазах. – Пожалуйста, просто попробуй. Сделай мне одолжение.
– Почему я должен делать тебе одолжение, когда ты буквально загоняешь меня в ловушку?
Мой голос гораздо более едок, чем мне бы хотелось, но я ничего не могу с этим поделать. Зачем она привела меня сюда? Чтобы поиздеваться? Чтобы помучить? Потому что выглядит именно так. Меня окружают произведения искусства, но я не могу по-настоящему оценить их красоту. Я рассматриваю лежащие передо мной тюбики с краской, не зная при этом, что они из себя представляют.
– Это не наказание, Левий, – мягко защищается она. – Я никогда и представить не смогу, каково это – видеть мир не так, как его видят другие. Думаю, много кто заставил тебя думать, что это невозможно. Но знаешь, кто никогда тебя не осудит? Искусство.
Я постепенно успокаиваюсь, но по-прежнему не разжимаю зубов. Она немигающим, серьезным взглядом смотрит на меня. Тепло ее руки согревает мою ладонь.
– В искусстве возможно все. Все субъективно. В живописи всем плевать, какие цвета ты используешь. И что с того, если они не сочетаются? Важно то, что ты вкладываешь в свой рисунок. Что привносишь в него. В конце концов, кто-то узнает в нем себя, и это тронет его настолько, что все остальное для него померкнет.
Хорошая речь, но ее недостаточно, чтобы меня убедить. Я уже пробовал. Но зов цветов делает меня лишь несчастнее, потому что, поступая как остальные, я смею надеяться, что стану подобен им. Что увижу то, что видят они. Но затем вспоминаю, что это никогда не станет возможным, что бы я ни делал.
– По этой же причине ты бросил и фотографию, да? – следом спрашивает она.
Я вздыхаю, чувствуя неловкость.
– Когда мне было десять, я сказал отцу, что хочу стать фотографом. Он посмеялся, будто бы я пошутил, а потом сказал: «Это не для тебя». И он был прав.
– Чушь какая. Фотограф запечатлевает мгновения, эмоции. Не цвета. То же и с живописью, – добавляет она, а затем спрашивает: – Ты знаешь Джея «Лоунвульфа» Моралеса? Он известный американский художник. И это притом, что у него тоже ахроматопсия. Я просто хочу… чтобы ты попробовал нечто иное. Вместо того чтобы пытаться увидеть цвета, почему бы тебе не попытаться их почувствовать?
Я долго смотрю на нее, снова и снова, и сердце в моей груди начинает стучать все быстрее. Я ненавижу то, что она со мной делает. Я обожаю то, что она со мной делает.
– Ладно.
