Он не ответил, не шевельнулся и даже не попытался как–то ее приветствовать. В его лице не было ни кровинки. Его губы приоткрылись, сверкнули белые зубы. И он контролировал себя тщательнее, чем обычно — контролировал так, что Салли почувствовала тревогу, а не горечь.
В ней пробуждался ужас. Незаметно семена ужаса дали всходы. Струился солнечный свет, подсвечивая его волосы и плечи. Казалось, он стал центром пылающего красного шара…
Он просил тебя прийти, Салли. Почему он не поднимется и не заговорит с тобой, если только чтобы насыпать соль на раны, нанесенные за восемь долгих лет?
Бедная Салли! Ты хотела сильного, надежного, старомодного мужа. И что ты получила взамен?
Салли подошла к столу и посмотрела в глаза, такие спокойные и пустые, что они казались глазами ребенка, потерявшегося в какой–то воображаемой стране чудес, навсегда закрытой для взрослых.
На мгновение ужас отступил, и она почувствовала себя почти успокоившейся. Затем она совершила ошибку, наклонившись к нему поближе, задев его правый локоть своим рукавом.
Одно единственное легкое женское прикосновение как будто включило его. Он начал падать — набок, очень быстро. Он повалился мертвым грузом, обрушился вниз с такой скоростью, что его не смогла бы остановить никакая сила.
Салли тщетно пыталась удержать его, когда он падал; она тянула мужчину за руку и цеплялась за складки костюма. Тяжесть опускающейся массы обрушилась вниз и в сторону, то была ужасная инерция безжизненной плоти.
С глухим стуком он ударился о пол и перевернулся на спину, казалось, сжавшись; глаза Салли расширились. Он лежал в гротескной неуклюжей позе у ее ног; его челюсть отвисла, открыв зияющую пустоту рта…
Салли могла бы кричать и кричать не смолкая — если бы она была женщиной другого сорта. Увидев своего мужа, упавшего замертво, она могла бы броситься к нему и выплеснуть горе в диком приступе рыданий.
Но если нет горя, то нет и слез…
Она сделала только одно, прежде чем уйти. Она расстегнула воротничок рубашки на мужчине, неподвижно распростершемся на полу, чтобы отыскать маленькую черную родинку, которую на самом деле не ожидала увидеть. Она помнила эту родинку на плече своего мужа — высоко, с левой стороны.
Салли заметила некие детали, заставившие ее усомниться в своей адекватности; ей требовалось увидеть маленькую черную родинку, чтобы успокоиться…
Она заметила некие отличия в волосах, странном изгибе бровей; она увидела подозрительные морщины там, где кожа должна была быть гладкой…
Что–то было неправильно… ужасно, странно неправильно…
Даже руки этого мужчины казались более крупными и волосатыми, чем руки ее мужа. Тем не менее, следовало убедиться…
Отсутствие родинки окончательно ее убедило.
Салли присела рядом с телом, аккуратно поправив воротничок. Затем она встала и вышла из кабинета.
Иногда возвращение домой — это радость, иногда — тяжкое испытание. Сидя в такси, сжимая и разжимая пальцы, Салли понимала: у нее нет плана, который можно назвать планом, нет надежды, которая представлялась лишь тусклым мерцанием посреди огромной пустоши, мрачной и неизведанной.
Но странно, как один–единственный огонек, ярко горевший в окне коттеджа, мог сделать эту пустошь маленькой, мог сократить и уменьшить ее; и в конце концов пустошь стала всего лишь клочком темноты, который мог пересечь любой, кому достанет смелости.
Свет горел в комнате Томми, а из–за двери доносился шепот. Салли услышала шепот, когда прокралась наверх, увидела свет, лучи которого лились в коридор.
На мгновение она остановилась у лестницы, прислушиваясь. В комнате звучали два голоса, там шел разговор.
Салли прокралась по коридору и встала у самой двери; ее сердце неистово билось.
— Теперь она знает, Томми, — послышался низкий голос. — Мы очень близки, твоя мама и я. Теперь она знает, что я отправил ее в офис, чтобы найти моего «двойника». О, это забавный термин, Томми — земной термин, который мы бы вряд ли использовали на Марсе. Но этот термин твоя мама может понять.
Пауза. Затем голос продолжил:
— Понимаешь, сынок, у меня ушло восемь лет, чтобы починить корабль. А за восемь лет мужчина может завянуть и умереть, если у него нет подрастающего сына, с которым в конце можно отправиться в путешествие.
— В путешествие, отец?
— Ты прочитал много хороших земных книг, сынок, написанных специально для мальчиков. «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо», «Двадцать тысяч лье под водой». Пустяковые книги! Но в них есть частичка огня, немного сияния нашего мира.
— Нет, отец. Я начал их читать, но выбросил, потому что они мне не понравились.
— Так же, как ты и я должны отбросить все земные вещи, сынок. Я старался быть добрым с твоей матерью, быть хорошим мужем, как земные мужья. Но как я мог чувствовать себя гордым, сильным и безрассудным рядом с ней? Как я мог разделять ее ничтожные радости и горести, чирикать от восторга, как чирикает воробей, прыгая на траве? Может ли орел притвориться воробьем? Может ли гром заглушить голос, когда два белогривых облака сталкиваются в сияющих глубинах ночного неба?
— Ты старался, отец. Ты делал все, что мог.
