— Да, сын, я действительно старался. Но если бы я пытался симулировать эмоции, я бы не знал, что твоя мама разглядит за притворством. Она могла бы окончательно от меня отвернуться. А без нее у меня не было бы тебя, сын.
— Итак, что мы будем делать, отец?
— Теперь корабль починен и ожидает нас. Каждый день в течение восьми лет я ходил на холм и работал над кораблем. Он был сильно разрушен, сынок, но теперь мое терпение вознаграждено, и все поврежденные навигационные приборы исправлены.
— Ты никогда не ходил на службу, отец? Вообще никогда?
— Нет, сын. Мой двойник работал за меня. Я внушил твоей матери сильную неприязнь и страх перед этим офисом, чтобы она никогда не столкнулась с двойником. Она могла бы заметить разницу. Но мне нужен был двойник, для безопасности. Твоя мама могла пойти в офис, несмотря на психологический блок.
— Она ушла, отец. Зачем ты послал за ней?
— Чтобы она не устроила сцену, сын. Этого я мог не вынести. Я заставил двойника вызвать ее по телефону, а затем лишил его всей жизненной силы. Она найдет его мертвым. Но теперь это не имеет значения. Когда она вернется, нас не будет.
— Было сложно создать двойника, отец?
— Не для меня, сын. На Марсе у нас много человекоподобных роботов, и все они предназначены для выполнения определенных задач. Некоторые безмерно изобретательны — или так могло показаться землянам.
Пауза. Потом тихий голос сказал:
— Я буду скучать по маме. Она старалась сделать меня счастливым. Она очень старалась.
— Ты должен быть храбрым и сильным, сын. Мы орлы, ты и я. Твоя мама воробей, маленький, серый. Я всегда буду вспоминать о ней с нежностью. Ты же хочешь лететь со мной, или нет?
— Хочу, отец. Еще как!
— Тогда идем, сын. Мы должны поспешить. Твоя мама может вернуться в любую минуту.
Салли неподвижно стояла, слушая голоса — так зритель мог замереть перед экраном телевизора. Зритель может видеть и слышать, но и Салли могла представить бледное, нетерпеливое лицо сына так четко, что ей не требовалось входить в комнату.
Она не могла пошевелиться. И никакая сила на Земле не могла сорвать с ее губ мучительный крик. Горе и шок могут парализовать разум и волю, но воля Салли не была парализована.
Как будто нить ее жизни перерезали, и только один огонек остался гореть. Томми был тем огоньком. Он мог остаться неизменным. Он мог уйти от нее навсегда. Но он всегда был и будет ее сыном.
Дверь комнаты Томми открылась, и Томми с его отцом вышли в коридор. Салли отступила в тень и смотрела, как они быстро идут по коридору к лестнице; их голоса стихли. Она слышала их вдалеке на лестнице, звук их шагов пропал, воцарилась тишина…
Ты увидишь свет, Салли, яркое свечение, заливающее небо. Должно быть, корабль очень красив. Восемь лет он трудился над ним, восстанавливая его, посвящая этому все силы. Он спокойно относился к тебе, Салли, но не к кораблю — кораблю, который унесет его обратно на Марс!
«Как там, на Марсе, — спрашивала она себя. — Мой сын, Томми, станет сильным, гордым путешественником, летающим к отдаленным планетам далеких звезд?»
Нельзя удержать мальчика от приключений. Застаньте его с книгой, и вы увидите тропические моря в его глазах, жемчужный корабль, Гонконг и Вальпараисо, блистающие на рассвете.
Нет силы, которая могла бы сравниться с силой матери, Салли. Терпи, будь сильной…
Салли стояла у окна, когда это произошло. Ослепительная вспышка, начавшаяся у края горизонта и распространившаяся по всему небу. Она осветила коттедж и замерцала над лужайкой, превращая крыши в расплавленное золото, а длинную линию холмов, окружающих город, в позолоту.
Она становилась ярче и ярче, озолотив даже склоненную голову Салли и ее отражение в стекле. Затем внезапно все пропало…
Кеннет Уэйн одевался к обеду, когда услышал стук. Он был громким, настойчивым; звук, казалось, означал следующее: «Нет смысла притворяться, что тебя нет дома, старик! Я слышу, как ты там ходишь!»
Уэйн тяжело вздохнул. У него не было желания обсуждать тонкости психологии с молодым Грэхемом или политональную музыку с длинноволосым доктором Рейделом. Он собирался пообедать с очаровательной девушкой, и хотел быть веселым и полным жизни, чтобы всеми фибрами души ощущать ее красоту.
Уэйн был одним из тех творческих молодых людей, которые привлекают к себе все новое — такими зачастую бывают педиатры. Но вместо детей люди приносили ему свои многообещающие идеи.
Уэйн говорил себе, что раздражаться из–за этого просто глупо. Один вид его смокинга должен был обескуражить разговорчивого посетителя. С гневным пожатием плеч он повернулся и пересек комнату тремя широкими шагами. Потом он широко распахнул дверь.
