- Мы вместе почти три года, и тут выясняется, что я еще столько о ней не знаю... - Осознавать этот факт было немного странно, хотя он, в общем-то, понимал жену. Лана никогда и ничего не делала без причины. И если умолчала, значит был весомый повод.
- Ну ты даешь, Владиус. Я выяснил, что он ей отчим еще тогда, когда мы только познакомились. - Он правда не хотел поддевать друга, оно само получилось.
- Бикбаев, не буди во мне... - Закончить он не успел потому, что в дверях показалась белая, как мел Лана. И одного взгляда на девушку оказалось достаточно, чтобы оба парня сорвались с места, бросаясь к ней.
- Малыш, что случилось? - И сердце ухнуло куда-то в пятки, когда она закусила губу, чтобы не кричать от боли, тяжело опираясь на его руку.
- У меня отошли воды... - Три коротких слова, и мир перевернулся с ног на голову. Дальнейшее напоминало пародию на какой-нибудь театр абсурда, и потом Влад вряд ли сможет вспомнить отдельные детали. Все, что останется - чувство почти животного страха потерять ту единственную, что была смыслом существования... Он не помнил, как они добрались до больницы, как ее увезли в родильное отделение. С того самого момента, как захлопнулись двери перед его носом, отделяя от него любимую женщину, мир словно выключился. Как будто потерялся где-то на просторах очередного микрокосмоса, и вокруг лишь вакуум. Ни звуков, ни запахов, ни образов - ничего совершенно. И только по кругу в сознании ее последние слова "люблю, Владиус"...
Ему было страшно. Так, как не было ни разу в жизни до этого, и вряд ли будет когда-нибудь потом. Смотреть на бледного до синевы Соколовского, не реагирующего вообще ни на что. И думать. О том, почему именно сейчас, почему так рано? Почему их не пустили, почему ничего не говорят? И время тянется, словно резиновое. Когда секунды медленно перетекают в минуты, а те уже складываются в часы. И когда проходит первый, а за ним - второй, третий и дальше... К горлу медленно подступала паника, но он пытался держаться, пытался быть сильным ради друга. И никогда еще не видел его настолько потерянным, понимая, что именно это значит - любить до безумия, до боли, когда словно одно дыхание на двоих, и не мыслишь своего существования отдельно. Когда вся эта романтическая чушь про две половинки одного целого, про одну душу в двух телах неожиданно обретает вполне реальные очертания.
Казалось, что это именно он сейчас подвешен в невесомости между неизвестностью и безнадежностью, и это именно его сознание отчаянно борется с собственной впечатлительностью, пытаясь не напридумывать ужасов. Казалось, что это именно его любимая женщина сейчас где-то там, за закрытыми дверями, и он пытается не сойти с ума в ожидании. Хотя, почему именно казалось? Он на самом деле любил рыжую. Так сильно, как не любил никого в своей жизни. И хотелось эгоистично думать, что даже намного сильнее, чем сможет ее когда-либо любить Влад. Вот только Дима не думал так потому, что сейчас перед глазами был наглядный пример любви Сокола. Во взгляде друга, устремленном куда-то в пустоту, плескалось такое отчаяние, что становилось сложно дышать. Белые, какие-то слишком стерильные, стены коридора давили на психику, вызывая стойкое желание вырваться отсюда, и бежать, бежать как можно дальше. Но он одной только силой воли давил в себе панику, заставляя оставаться на месте. Пусть не ради себя, но ради Ланы, и ради Влада. Вышагивал туда-сюда, рискуя протоптать траншею в покрытом таким же светлым, как и все вокруг, линолеумом полу коридора. Взгляд то и дело метался между закрытой дверью родильного отделения и сидящим на стуле другом. Несколько раз Димка пытался поговорить с Соколом, но тот не реагировал ни на что, словно и не человек сидит, а живой труп. И это бесило еще больше, заставляя непроизвольно стискивать кулаки.
