– Его величество всегда огорчается нашим распрям, – проговорил Стефан. – Думаю, он будет рад, узнав о нашем… единодушии.
Кравец открыл рот, но ничего не сказал. Однако в самом его замешательстве ясно читалось: «Не будет».
На сей раз Белта успел спросить:
– Вы нашли того, кто пытался… повлиять на государя?
– Так точно.
Только сейчас Стефан понял, что не так. На шее у Кравеца появилась рогатка, знак Разорванного бога, а на запястье болтался серебряный браслет.
Слуги удивились, когда, возвратившись домой, Стефан опять велел им накрыть в «парадной» столовой и откупорить бутылку старого казинского меда.
«Так вот и заделаюсь окончательно светским человеком…» – подумал Стефан.
Кажется, все они понемногу меняют привычки. Вот и начальник тайной службы вдруг решил поделиться с ним заботами – и воспылал любовью к серебряным украшениям… Да и «рогаток» при дворе не носили. Здесь считалось хорошим тоном полагаться не на бога, а на цесаря. И на Стефанову ладанку косились, но что возьмешь с белогорца…
Цесарь отмел тогда мысль о вампирах, а тáйник мог к ней и прислушаться. Кравец привык ничего не упускать, оттого и продержался столько лет при дворе. Возможно, он и эту нить смог вплести в свою паутину. И тогда он знает о цесарине и наследнике.
Было уже поздно, в столовой свечи разгоняли белесые сумерки, прозрачные отблески трепетали на графине с медом, на начищенных столовых приборах. Кто-то из слуг то и дело просовывал голову в двери столовой, проверяя, не пора ли уж подавать. Кравеца не было.
Ужинали в Цесареграде поздно, и, только увидев, что дело идет к полуночи, Стефан забеспокоился. Отправил слугу во дворец – напомнить радетелю за благо Державы, что его ждут.
Слуга вернулся ни с чем: кабинеты давно опустели, а Кравец, как ему объяснили, закончил свои дела и отбыл еще в начале вечера. Дома его тоже не оказалось. Семьи у Кравеца не было, а челядь не видела хозяина с утра.
На кухне подсыхал жареный цыпленок. Белта подождал еще немного и отправил прислугу спать. Сам он встал у открытого окна, отодвинув вечную портьеру, прислушался к затихшему городу. Только по тишине и догадаешься, что ночь, небо не темнее предгрозового. Но и не будь так светло, Стефан без труда различил бы каждую выбоину в камне, каждую медную монетку, улетевшую в канаву. В последнее время зрение у него становилось все острее.
Чтобы не явиться, у тáйника должна быть причина. И Стефан, кажется, эту причину знал и знал адрес, по которому следовало бы Кравеца искать. Карету с вечера распрягли, но можно бы взять коня и отправиться на Саравскую – поглядеть, не горят ли окна в доме с серыми ставнями.
А дальше что – дожидаться у двери? Или вломиться и потребовать у Донаты, чтоб вернула Кравеца целым и невредимым?
Да и нужно ли?
Поехать все же – но Кравец солгал, купол с дома так и не сняли, магический покров по-прежнему покалывает затылок всякий раз, как выходишь из ворот. И если это ловушка, если тáйник не знает ничего наверняка, но желает узнать, то Стефан может привести его прямо к цесарине…Утром слуги поглядывали с сочувствием: решили, видно, что князь дожидался даму.
Нынешняя тайная служба и сейчас называлась «особой цесарской охраной». Оттого и помещения ее, обставленные с нездешней скромностью и строгостью, почти примыкали к покоям Лотаря. Стефан почувствовал неладное, увидев, как из дверей приемной выходит человек в мантии Ученого совета. Мэтр… Леопольд. Тот самый, кто рассказал цесарю о магии крови.
Воздух в приемной знакомо искрил: так же посверкивал в пасмурные дни купол над домом Стефана. Ходили слухи, что особо чувствительным персонам в кабинетах становилось плохо от избытка магии. Рассказывали и многое другое, хоть вряд ли что-то знали наверняка: мало кому из простых смертных удавалось пройти дальше кабинета Кравеца.
Но царившее здесь странное возбуждение не имело отношения к магии – а искрило не меньше. Прежде Стефана тотчас же проводили бы к Кравецу, но сейчас всем было не до него. Его усадили в кресло под огромным портретом Лотаря и послали за секретарем. Стефан прислушался: за закрытыми дверями голоса гудели и вдруг смолкали. Раз двери растворились, выпуская курьера; тот миновал приемную в два шага, Стефана даже не заметив.
Приемная была будто нарочно лишена всякого уюта, вошедшему сюда казалось, будто он попал на остландский флаг. Красным обтянуты стены – хорошо, что винным, а не бьющим по глазам алым, – черные львы выбиты на медальонах в простенках, львы из чугуна охраняют камин. И портрет Лотаря выбрали самый безликий, если можно так сказать о портрете. Стефан всматривался в холодное, почти незнакомое лицо своего цесаря, пытаясь заглушить дурное предчувствие, которое – он знал уже – оправдалось.
Появился наконец взъерошенный старик-секретарь. Он долго и сокрушенно извинялся перед Стефаном: его милость сегодня никак не могут принять, если его светлости будет угодно, возможно, они пожелают поговорить с помощником его милости, господином Клеттом…
– С бароном что-то случилось? – спросил Белта напрямик.
