Заболотному перед выездом София Ивановна, будто и нечто подобное предвидя, давала наставления: «Ты ж там, на трассе, не встревай не в свое, не делай с ними инцидента» (так она предпочитает выражаться, имея в виду тех, кто блюдет порядок на дорогах). Однако для Заболотного эти наставления имеют силу только до известных пределов, стоит возникнуть в пути острой ситуации, как тотчас все они летят к дьяволу. Такой тип человека: где только пахнет опасностью, риском, — Заболотный должен быть там, позиция созерцателя не для него. И сейчас вот он уже рвет удила, нервничает, его деятельную натуру раздражает всеми признанная установка держаться в стороне, Заболотный даже побледнел, огорченный, что его не подпускают к месту происшествия, не дают на кого-то там взглянуть, кого-то спасать. Весь он — энергия, скованная, нераскрытая. Жажда действия кипит в нем, требует выхода. И хотя друг мой понимает, что ранг дипломата, сам статус лица постороннего повелевает ему быть невозмутимым, «не делать инцидента», но куда денешься, если суетня спасательных служб кажется ему бестолковой толчеей, кто-то там истекает кровью, а они все еще канителятся у сплющенной той малолитражки, скособоченно торчащей возле столба. Спасатели, похоже, искренне силятся и вроде бы торопятся, пытаясь сорвать заклиненную дверцу, но, как всегда со стороны, для досужего глаза все у них там получается медленно и бесплодно…
— Нет, пойду, — наконец не выдерживает Заболотный, и его долговязая фигура, ловко проскользнув между кузовами, уже ринулась вперед, к месту печального происшествия.
Вскоре вижу его в энергичной беседе с тучным дородным полисменом (не возник ли, не «сделался» между ними тот самый «инцидент»? Но, будем надеяться, обойдется без него), вот он, Заболотный, жестикулируя, что-то доказывает полисмену, втолковывает, убеждает настойчиво («натура — как у тура!»), и в конце концов полисмен, махнув дубинкой, позволяет ему пройти, присоединиться к тем, что возятся у несчастной машины. Мгновение — и Заболотный, наклонясь, исчез в давке, его дорожный опыт сразу, должно быть, нашел себе применение. Общие усилия направлены там на то, чтобы оттащить, выдернуть машину назад, потому что весь тот клубок изувеченного металла, — мы теперь видим, — вместе с прогнутым столбом залез в самую сетку ограждения, застрял в ней, как застревают рыбы в капроновых сетях. Силятся там гуртом, что-то покрикивают, слышу уже отрывистые возгласы по-английски и Заболотного, которые, должно быть, означают нечто близкое к нашему: «Раз! Два! Взяли!» — удивительно, но факт, что такое словцо в нужную минуту прибавляет людям согласованности в действиях. Дверцу, видимо, заклинило намертво, силой удара кузов загнан далеко в ограждение, людям с трудом удается выдрать малолитражку назад, расщепив искореженное железо. Есть пожива теперь для любопытства истомившейся толпы, дорожные дамочки на цыпочки встают, чтобы не упустить зрелища, которое разве что вечером можешь увидеть на телеэкранах, а здесь оно перед тобой въявь: юношу несут. Джинсовые брюки проплывают, утыканные блестящими кнопками, молодое, неизувеченное лицо поражает спокойствием, оно красиво, оно далеко уже от всех земных страстей, золотые волосы льняной прядью повисли в россыпях неживых… Да это же он! Тот златовласый, только что целовавшийся в кафе со своей такой же златовласой спутницей! А она? Что с нею? В момент удара, оказывается, это как раз она была за рулем, и сплющенное тело ее вжало в металл так, что не могут вытащить. Заболотный натужно работает рядом с остальными, вдруг выпрямился, седая голова его появилась над толпой, блестит орошенное потом чело, смахнул росу и снова наклонился, что-то рассматривает там, внизу… Что он там рассматривает? Человека израненного? Или то, что человеком было?
— Живая? Неживая? — переговариваются те кто ближе к месту аварии.
— Ей, кажется, голову оторвало, — говорит здоровенный негр, пробираясь оттуда, из толчеи. — Расплющило как лимон.
— Может, она пьяная была? — бросает голубоволосая дама, которая стоит около песика-спаниеля, высунувшего голову из машины.
— Нет, она не была пьяной, — говорит Заболотный, возвращаясь оттуда, и бледное лицо его кривится сердито. Он какой-то посеревший, изнуренный, даже будто постарел сразу. — Это те, из кафе, — говорит он, усаживаясь за руль. — Что словно брат и сестра… Может, это было их свадебное путешествие…
И потом долго не слышим от него ни единого слова.
Лида сидит, отчужденно забившись в угол, у нее полные глаза слез. Налились и не скапывают.
Санитарная со своим саркофагом умчалась в одну сторону, мы мчимся в противоположную, еще какое-то время улавливая слухом отдаляющееся завывание сирен. Пролетают столбы, не кончаются железные невода ограждений, которые кажутся накинутыми на все окрестные просторы, — для безумия гонки отведен этот ажурный сетчатый тоннель. Подчас промелькнет та же предупредительная табличка, — на нее после всего происшедшего просто невыносимо смотреть.
