— Расскажи нам с Лидой, как вы спасали Мадонну, — вдруг обращается ко мне Заболотный. — Тебе ведь привелось быть в том батальоне, который осуществлял операцию… Как там это происходило на самом деле?
Рассказать? Излить душу? Там была иная реальность. Весна неслыханного солнца, и сады расцвели для нас, точно впервые в жизни, и огромный город, разбомбленный с воздуха, лежал в сплошных руинах. Белым-бело от цветущих садов, и рядом — уродливость руин, возвышающихся целыми горами, так это для нас соединилось. Потом была исключительная ночная операция. Тоннель в каменоломнях, узкоколейка с ржавыми вагонетками, старая, заброшенная штольня, в которой нам предстоит что-то отыскать. Мы не знали, что там спрятано, никто не знал тайн этой замурованной штольни, в которую мы вступали темной ночью, вооружившись загодя фонариками. Мрачная тьма, сырость, грязища, плесень. Как пещерные люди опасливые, настороженные окружающей загадочностью, недоверчиво погружаемся в темноту со своими фонариками, потому что — кто скажет, что предстоит нам открыть в этом современном аду подземелья, в нутрище этой Лысой горы. Может, поджидает нас здесь склад какого-нибудь, нам не ведомого, таинственного оружия, может, все здесь заминировано и вот-вот громыхнет взрыв от малейшего неосторожного прикосновения? И так, в крайнем напряжении нервов, до тех пор, пока в скупом свете чьего-то фонарика тускло блеснуло золото музейной лепной рамы… Рукавом гимнастерки сержант Кутя протирает покрытое пылью старинное полотно, и перед нами, точно во сне, точно из иллюзии, возникает… Нет, люди, такое бывает раз в жизни! Никогда не забыть резко, до неузнаваемости изменившиеся вдруг лица солдат, которых будто коснулся неземной свет… В ту ночь — уже в расположении батальона — молчаливо стояли мы в карауле вокруг полотна, вокруг сияния, тихо льющегося к нам оттуда, где босоногая высокая женщина легкой поступью идет с младенцем по облакам…
Навеки могла исчезнуть, во тьме штольни истлеть, заваленная камнями горы, а свершилось иначе, она спасена, и свет красоты уже струится на каждого из нас, проникает в твою духовную сущность, и неотделимыми от нее становятся и те, в безмятежном солнце, весенние сады, в каком-то даже преувеличенном, вроде неестественном цветении, и те циклопических масштабов руины, среди которых мы пробираемся, осторожно вынося на чьей-то плащ-палатке свою чудом найденную, чудом спасенную Мадонну. И если кто из нас в те дни смотрел в небо на легкие облака, плывущие в вышине, то и там ему рисовалось, как она идет, босоногая, по облакам с итальянским своим дитем, вырвавшись из тьмы сырой и мрачной штольни, идет в вечном ореоле прямо каждому из нас навстречу…
— Можно представить, сколько было тогда у вас волнений? — замечает Заболотный.
Да вряд ли и волнением назовешь то состояние.
— После всего пережитого, — отвечаю ему, — это были дни великого просветления. И наши парни, и парни из других полков приходили смотреть, часами могли выстаивать среди раскаленных солнцем руин и не сводили с нее глаз… Потому что, теперь мне ясно, — мы спасали Мадонну, а она спасала нас.
Автострада, убегая среди полей, сверкает отблесками солнца на металле, на лаках и на стекле, нескончаемыми переливами света, лётом неудержимым она еще больше уподобляется произведениям самой природы, напоминает огромную реку, в слепом устремлении несущуюся куда-то в безвестность. Мчится и мчится с шумом и свистом энергий…
И вдруг замерло все.
Впереди нас взвизгнул тормозами «опель», так, что черные полосы потянулись за ним вдоль полотна трассы — это резина при торможении горит, прикипая к асфальту. Хайвей, сколько окинешь взглядом, замер тотчас, — должно быть, так внезапно остановилась бы огромная, забитая ломаным льдом река, встретив неведомую запруду. Всего лишь одно мгновение, и его было достаточно, чтобы движение перестало быть движением, а река дороги превратилась в скученный железный ледостав. Хайвей умолк, все застыло, замерло — само движение умерло. Вдруг стала слышна музыка в соседней машине — мелодичная, такая прекрасная посреди неожиданной, даже неестественной тишины хайвея.
Удивленно поглядывает на нас оттуда девочка-подросток, сидящая за рулем, из другой машины высунулась пожилая японка в очках, спрашивает: что случилось?
Где-то за нами раздается вой сирен. Быстро нарастающий, до невыносимости резкий, он приближается, как шквал, железным криком рассекает воздух. Вот уже пролетел мимо нас этот пронзительный вопль, промчались вперед красные полицейские машины и им вдогонку санитарный фургон… Видно, как невдалеке что-то их остановило, тут же появились коренастые фигуры полисменов, санитары в белых халатах со служебной торопливостью протискиваются куда-то между кузовами…
