Решили для себя: дойдем до Громовой могилы, вот тогда сделаем передышку, не раньше. Идем долго, от голода голова кружится, потому что этот год такой, что и ноги пухнут, на ходу тебя даже пошатывает, в глазах темнеет, какие-то черные пчелы вьются, однако идем, идем… Но вот наконец она всплывает из-под окоема, выпуклая, серебристая, точно купол какого-то храма, едва выглядывающего макушкой из земли, — это и есть Громовая могила. Она словно матерь среди множества меньших могил, которые всюду разбросаны в наших степях, — давно кем-то насыпанные, маячат, та ближе, эта дальше, некоторые едва мерещатся, расплываясь в солнечном мареве… Для Терновщины, как и для всех окрестных сел, Громовая — своего рода маяк среди безбрежности наших степей, ориентир, от которого отмеряют расстояния. Всякий раз, когда желают определить себя в пространстве, говорят: их мы встретили, не доезжая версты три до Громовой; или: это с нами случилось сразу же за Громовой…
Размерами Громовая огромна, склоны ее сплошь поросли серебристой травкой-полевицей, такая скользкая эта травка, что и санки по ней бы летели. Хоть и устали мы оба, но все же взбираемся по этому скользкому серебристому склону, а когда оказываемся на самой верхушке Громовой, так даже вскрикнуть хочется от восторга: степи да просторы во все четыре стороны света! И Козельск отсюда уже открывается кирпичными строениями и куполом райклуба, архитектурой напоминающего собор святого Петра в Риме, а еще дальше, по низкодолу, насыпь железной дороги, изгибаясь, побежала куда-то за самый горизонт.
У нас в котомках — бутылка хлебного кваса, изготовленного бабушкой, да по четырехсотграммовому куску черного хлеба-мылая из колхозной коморы. Подкрепившись, утолив голод и жажду, лежим теперь навзничь, небо над нами — дна не ведает! Синее, сияющее — без конца и края.
— Хочу летать, — говорит Кирик. — Как тот Чапча… Как птица вон та, что над нами плывет…
Поистине плывет, в небе высоком купается…
Что же там, вверху? Как-то спрашивали об этом Андрея Галактионовича, он в ответ пошутил: не все, дескать, и учителю известно, как раз, может, вы когда-то ему скажете — что там?
Птица плывет, крыльями даже не шелохнет, так легко и вольно ей там, в недосягаемости.
— Коршун, а может, орел?
— Откуда здесь взяться орлу? Это тот, что цыплят берет…
— Нет, орел!
— Нет, коршун!
— Коршун-орел, орел-коршун, ха-ха-ха!
Вверху небо, а под нами что? Сокровищ, наверное, полно в этой Громовой? Сабель да седел с украшениями, баклаг из чистого серебра да различной воинской амуниции? Дырочка темнеет в сухой земле — что там в ней? То один, то другой прикладываемся ухом: о, кажется, шмель там гудит! Главный скарбничий… Иметь бы такую власть, как наши характерники, которые и сквозь землю все могли видеть! Что там в глубине зарыто — ему видно как на ладони… И, провожая в дорогу, он бы вас одним своим заговором от любого зла уберег… От сабли и от пули, от стрелы и копья острого, от тридесяти знаний и незнаний… А повсюду вокруг нас блестит нехворощ-трава, дикая, такая гладенькая и ласковая, как спина жеребенка, даже погладить ее тянет. Еще у нас ее называют нехворощ белая (потому что есть и черная), а в давних летописях это как раз она, серебристая травка степная, именуется евшан-зельем, так, во всяком случае, объяснили нам в школе. И хоть горька она на вкус, из-за чего самый голодный скот ее не ест, но какие крепкие запахи источает: если долго дышишь — голова хмелеет. Растет в наших степях и козелец (не отсюда ли и Козельск?), зелье тоже дикое, но съедобное, в этом его преимущество, нехворощ же в горечи не уступает полыни. Но хоть какая горькая, зато никогда она не отцветает, в любую непогодь сохраняет свою серебристость, и нечто есть в ней такое, что располагает тебя к раздумью. И сама эта наша Громовая, наивысшая средь могил, непременно чем-то тронет тебе душу, все лето она словно высматривает кого-то, не потому ли и дружит с ветрами? От самой колыбели мы слышим: «У полi могила з вiтром говорила, повiй, вiтре, буйнесенький, щоб я не чорнiла».
Это, нам кажется, как раз и пелось о Громовой!..
Млеет в дремотной незыблемости степь. Ничто нигде не шелохнется, только птица, нам неизвестная, все еще в небе плывет, в лучах купается… Но вот неожиданно откуда-то издалека — зык! Мощный, раздольный… Мы одновременно вскакиваем: где? что? А это там вот, в пойме далекой поезд пронзительно зыкнул, вылетая низко, из-под неба. Впервые увиденный, окутанный дымом, прямо как будто нас он окликнул, позвал обоих уже в иную дорогу — из детства во взрослость.
Сейчас нам еще невдомек, из каких далеких расстояний, из каких чудовищных ночей проблеснет нам это солнце родных степей, среди каких лютых стуж согреет нас материнским своим теплом наша ласковая, в серебристой травке Громовая, которая с ветром здесь целые века говорила и от которой и мы будем отмеривать жизненные свои пути, как от сердцевины, от заветного корневого знака наших степей.
