В небе по ту сторону стальной сетки катится белый мяч солнца, сирен не слышно давно, а те джинсы и пряди золотистые, неживые еще долго перед нами плывут в воздухе.
Глухо простучит мост, при въезде на который нужно уплатить определенную пошлину проворному в движениях таможеннику, — ему, наверное, совершенно безразлично что может с вами случиться где-нибудь на трассе, ему некогда думать о происшествиях, подобных этому.
Хайвей имеет свои беспощадные законы. Быстро и буднично расплющивает недостаточно внимательных, отбрасывает, как лом, на обочину и никаких эпитафий на камне своем не пишет. Скольких уже свел на этих скоростях в небытие и скольких еще сведет!.. Струёй из шланга смоют лужу растекшейся по гудрону крови, несчастный автомобильчик вскоре окажется на кладбище старых, искореженных машин, и движение возобновится полностью, горячим ветром скоростей сметет следы трагедии.
Двое таких юных, таких красивых… В новом свете предстают перед нами оба они со своим странным поведением в кафе, где так жадно курили, где, точно в пустыне, не замечая вокруг никого, время от времени целовались прощально, задумчиво. Навсегда ушли из столпотворения хайвея, на полпути исключили себя из этой гонки, от всего ее безумия отстранились со своими тайнами, которые уже никогда и никому не разгадать. И никому не дано проникнуть в истинную причину несчастья, — была это секундная оплошность руки, стрессовая неточность реакции или задолго до трагедии сознательно выбранный акт самоуничтожения?
Всего за десяток с лишним миль будем от места, где случилось несчастье, когда Верховный Комментатор коротко передаст в просторы эфира еще одну новость, сообщит равнодушной скороговоркой, что какие-то двое неизвестных, юноша и девушка неопределенных профессий и неопределенного подданства, стали на этом хайвее жертвой случая, только что погибли в результате автомобильной катастрофы…
— Что же это было? — говорит Заболотный после длительного молчания сумрачным, каким-то тяжелым голосом. — Почему они врезались? Что их бросило из потока в ту металлическую сетку?
Нас неотступно мучит эта загадка. Ищем объяснений, прикидываем различные варианты, а их, оказывается, может быть бесконечное множество. Оплошность руки, переутомление, стресс, секундное расстройство нервов? А могла ведь она, рулевая, и от угара лишиться чувств за баранкой, потерять сознание от дорожного смога, мог быть причиной гибели и обыкновенный приступ юных шалостей, один лишь ослепляющий поцелуй, из тех, которые иногда позволяют себе влюбленные и на таких, на безумных скоростях? А разве не мог это быть взрыв человеческого отчаянья, заранее продуманный уход в небытие двух разуверившихся эксцентрических натур, загодя согласованный акт самосожжения на огне наркотических райских видений? Нарочно или нечаянно — никто нам теперь этого не скажет, никакой комментатор не объяснит….
— А может, — вдруг подает голос Лида, — им просто опостылели эти изгороди-вольеры, которым конца не видно?
Может, и так… И решились, и врезались на лету, чтобы прорваться к тем недосягаемым травам, к дальним озерам, к еще не опутанным стальными неводами таким манящим просторам чистого свободного неба.
Человек на протяжении жизни претерпевает основательные перемены: иногда тот, кого вы знали в детстве, — предстанет перед вами столь непохожим в зрелом или в преклонном возрасте, что это уже, собственно, будут разные люди, совсем различные варианты индивидуальности.
По крайней мере о Ялосоветке, сестре Заболотного, можно было с уверенностью сказать, что за несколько предвоенных лет она изменилась до неузнаваемости. Развилась, окрепла, из хилого, недокровного создания стала просто красавицей! Налилась здоровьем, в характере объявилась веселость, задорная хватка, и голос прорезался певучий, не раз со сцены выступала в нашем тесном терновщанском клубе, и удивлялась тогда слобода, откуда эта пасленовая девчонка, которая в нужде и впроголодь вырастала, обрела такой красоты голос, льющийся из груди девушки без усилий, без натуги? Другие сырые яйца для голоса пьют, а она, может, росу соловьиную на рассвете пила со своих забалковских верб? Отцу Заболотных уже не привелось слышать Ялосоветку со сцены, угас за несколько лет перед войной, — доконала человека давняя, еще с фронтов гражданской принесенная хворость. Парни, встав на ноги, двинулись кто куда — тот примаком стал, двое на границе где-то служат, а тот отправился учиться в город, — и осталась Ялосоветка в родительской хате одна.
