В оба конца дорога загромождена, железная река встала до окоема, то, что минуту назад летело, сотрясалось, мчалось и гудело, сейчас стоит недвижимо, раскаляется на солнце, наполняя воздух смрадом горячей резины, лака, бензина. Трасса замерла, кажется, надолго, значит, вам, путешественникам, теперь сиди и не рыпайся, глотай смог дороги среди неподвижности железа и чада, и неизвестно, сколько это продлится. Куда бы ни спешил, какие бы дела тебя ни гнали, а вот уж зажали тебя так, словно в ловушку попался, и на кого жаловаться? Кому направишь соответствующую ноту?
— По-нашему, братцы, это называемся пробка, — говорит Заболотный, выходя из машины. — А по-здешнему — «десятимильная автостоянка»…
Что же там все-таки произошло? Нигде ни малейшего сдвига, хайвей, будто навсегда, застыл, не проявляет признаков жизни. Неподвижность эта непривычна, видимо, даже для старого сеттера, который, часто дыша, выглядывает из роскошной, пурпурного цвета машины. Ему жарко и грустно. Движение все сосредоточено сейчас в рубиновых светящихся мигалках-маячках, ужасающе ровно и безучастно вращающихся на полицейских машинах. Рубиновые огоньки, юркие дневные светлячки над неподвижностью железного раскаленного Дуная, как-то они неуместны здесь — при солнце, при мощной ослепительности дня. И все же некую суровую значительность они несут в себе, о чем-то говорят — немой крик света среди онемевшего урагана! Мигалки-маячки упрямо, деловито вращаются и вращаются, с неустанной последовательностью совершают обороты вокруг крохотной своей оси, описывая круг по горизонтам такого большого и прекрасного мира.
От нечего делать смотрим и смотрим на неустанные мигалки, на эти странные счетчики остановленного времени. Работают без устали. Нечто фатальное есть в них, никому не подвластное, тревожное, вневременное. Среди тишины полуденной, среди безмолвия застывшего металла отсчитывают саму неподвижность, неясную тревогу, однообразно отсчитывают, может, последние капли чьей-нибудь жизни.
Однако — что же там?
Вдоль полотна дороги кто знает на сколько миль тянется высокая металлическая сетка, натянутая на прочных, тоже металлических, столбах. Сеткой отгорожена от хайвея вся остальная жизнь с силуэтами проплывающих вдали городов, с сочной зеленью раздольных пастбищ, ослепительностью озер, с полевым воздухом, птицами и совсем миниатюрными коровками, которые, уменьшенные расстоянием, идиллически пасутся неправдоподобно далеко в маревах-дымках…
Кое-где на столбе или посреди сетки вас снова встретит табличка: «Private property», а то и просто «Private»… Множество таких «прайвит» уже промелькнуло перед нами в пути, вызывая когда досаду, когда ироническое замечание насчет этих предостережений, знаков того, что твои страннические права имеют здесь строгие пределы: так вот можешь двигаться, а в сторону не смей ни шага. За сеткой — это уже принадлежит кому-то и имеет определенную цену, скажем, дерн с таких замечательных лугов здесь считается практичным нарезать кусками и продавать в городах, где пласты дерна, эти живые ковры, выставленные в витринах, вы не сразу и отличите от ковров, тканных человеческими руками…
А место происшествия — вот оно. Рядом с одним из металлических столбов с надписью «Private» торчит боком небольшая, кажется, японской модели, машина. Точно бумажная игрушка, вся скомкана, сжата, — железный столб, в который она врезалась, рассек ее, радиатор ударом вогнал в салон… Как ее бросило туда, на столб? Кто в ней?
Посторонних полиция близко не подпускает, запасайтесь терпением, ждите, пока снова откроется движение, а сейчас на этом отрезке хозяйничают вызванные по телефону службы. Перегородив дорогу, сгрудились около потерпевших и санитарная, и несколько полицейских машин, которые только что промчались с невыносимым воем, а теперь оставили себе одно молчаливое мигание светлячных маячков. Автострада уже запружена на километры, раскаляясь, блестит металлом где-то до самого горизонта, хайвейный люд, привычный, видимо, ко всяким дорожным приключениям, держится довольно сдержанно, без нервничанья, никто вблизи не проявляет ни особенного нетерпения, ни любопытства: тот резинку жует над рулем, тот вышел, разминает кости…
