— Шутники. А что не забыли проведать Мину Омельковича, за это хвалю, — говорит он и снова сворачивает на то, что ему, видно, не дает покоя: почему племянник Заболотного не пригласил его на свадьбу. — Всех своих дружков-механизаторов позвал, никого не забыл, а Мину, поди, не догадался. Сиди себе здесь, дед, сторожи марево, — он кивает в степь на марево, что катится и катится по горизонту, — Вон небесный Петр отары овец все гонит куда-то, а куда он их гонит и откуда?.. Много непонятного на свете. Климат весь меняется, а почему? Про людей и не говорю. Вон гуляют без меня на свадьбе — пусть! Да только обидно! Весь год при них, при механизаторах, а как дойдет до свадьбы… Или совсем забыли о моем существовании? Вот так сидишь в степи целехонький день один как перст, никто тебя тут не видит… Зато я отсюда вижу всех! И председателя, и помощничков! Кто тепленький проехал дорогой, кто да кого ночью в лесополосу с тока повел… Все вижу!
— Узнаем селькора Око — не дремлет… Ну как, еще пишется?
— Селькор Око, хлопцы, отписал свое. Теперь он чаще устно обличает, режет правду-матку в глаза даже начальству — и большому, и малому. Потому и не везде желанный он… Ничего не скажу, механизаторы, они парни стоящие, и племянник твой, Кирилл, всю весну с трактора не слазил, насиделся па своем троне так, что, наверно, и штаны болят. А вот уважения к старшим — этому бы не мешало ему подучиться… Как соберутся здесь после работы лясы точить, только и слышу: «А где это наш долгожитель? Наверное, опять перед телевизором уснул? Хоть бы сказочку нам какую рассказал про свои заслуги!..» Сказочку, слышите? Они, молодые, считают, что жизнь Мины Омельковича — это сказочка, что человек он без всяких заслуг. Черт знает что мелят языком! Будто Мина этот гирями бросал, да еще в кого, в Романа Винника, своего же односельчанина! И рушники будто бы у него со стен посрывал, и домотканый ковер стащил… Все у них перепутано, как у Клима Подового! А не было же такого — кому, как не вам, знать, хлопцы!.. Вы бы мне хоть справку написали от себя и печать в сельсовете заверили: не было, мол, ничего подобного не было! А то ведь народ пошел: цигарку в зубы, поухмыляются — и снова за свое: расскажите, Омелькович, веселую ту байку, как бабы вас в хомуте по селу водили… Нужно им это? Забава Мина для них, что ли?
— Молодежь любит шутки.
— Ничего себе шуточки. Родной сын и тот, как-то после чарки, давай шпынять: а вы, батя, тогда таки дров наломали, кого следует и кого не следует под одну графу подвели… Но этот хоть по-доброму…
Расспрашиваем Мину Омельковича о его сыне Гришане, товарище наших детских лет. Тут Мине есть чем похвастаться: не подвел его сын. Все эти годы прошли У Гришани на Дальнем Севере, работал он там радистом высокого класса, на островах зимовал, где ночь полгода тянется, где только пурга свистит да белые медведи тебя проведывают. Впрочем, и в тех суровых широтах Гришаня будто бы интересовался Терновщиной, не раз делал попытки разыскать среди северян следы Романа Винника, с непонятным упорством, вроде нынешних следопытов, доискивался весточки о нем…
— Дался же ему тот Роман, — вдруг сердито отворачивается в сторону Мина Омелькович.
Спрашиваем, что нынче слыхать от Гришани, знаем, что домой-то он не часто наведывался, правда, собирался, когда уйдет в отставку, возвратиться в родные края и осесть здесь основательно… Не передумал ли?
— Да он уже здесь, в трех шагах от Терновщины, — снова веселеет Мина. — В озерянском совхозе пристроился со всей своей капеллой. И знаете, каким делом занялся?
— На радиоузле?
— Вовсе нет. Пчелами увлекся! Кто бы мог подумать… Вот и сейчас на курсы пчеловодов укатил в Гадяч, а пчелки его тем временем в нашем саду пасутся. Вот прислушайтесь: это они гудят.
Мы вслушиваемся, и нам вправду кажется, что мы слышим золотое гудение среди ветвей расцветших яблонь, насквозь прогретых солнцем… А из села доносятся удары барабана, музыка, песни раздольные, видно, свадьба уже выплеснулась на майдан.
— Слышите, поют, — обращаю внимание Мины Омельковича. — А вы говорили когда-то…
— Что говорил? — И он внезапно осекся.
Промелькнуло, может быть, и у него в памяти, какие ссоры возникали у него на толоке с Климом-звонарем, который, стоя на страже духовности, донимал Мину по любому поводу:
— Колокола посбрасываешь, хоры переломаешь, а петь где?
— Не будем петь! — свирепел в таких случаях Мина. — Отпели свое… Не петь, а плакать будут все, кто элемент!..
И вот прошли годы…
