— Поют, да еще как, — говорит Мина, прислушиваясь к терновщанской свадьбе. — А касательно предсказаний… Может, в чем и я ошибся, кто не ошибается? Лошадь о четырех ногах и то спотыкается… Кому под силу предвидеть все, что будет? Вот и он, — Мина бросает взгляд на Заболотного, — когда падал с неба на Узловой, думал, наверно, что амба уже ему, крышка посреди степи широкой, а вышло иначе, он там еще и судьбу свою нашел. — Это Мина Омелькович, ясное дело, имеет в виду Софийку. — Или вот со мной: эти Романовы пчелы у меня в печенках сидели, терпеть их не мог, а родной сын теперь, пожалуйста… Ну, разве не насмешка судьбы? Уверяет, что на диво разумно они и справедливо живут, весной, как ослабеют, так одна другую кормит — верите, что может быть такое?
— У пчел все мотет быть, — улыбается Заболотный.
— Нет, я вас всерьез спрашиваю… Как это удается угадать ей, с какого цветка брать, а с какого нет? Или почему, скажем, хоть как далеко ни залетит, а не заблудится?
Мы заметили, что нынешний Мина больше теперь спрашивает, то и знай обращается к вопросительной форме, хоть раньше сам без колебаний давал Терновщине ответы на все вопросы бытия решительно и категорично.
— Такое ведь крохотное создание, никто его не учил, — продолжает Мина рассуждать о пчелах, — а чтобы так держаться артельно, выручать друг друга в беде, ну откуда у них такое понятие?
— Ученые говорят, инстинкт, — весело поясняет Заболотный.
— Ты все шутишь, — недоверчиво посматривает на него Мина Омелькович. Правда, у тебя работа такая… Вашему брату так и нужно, чтобы не поняли, где всерьез, где в шутку… А моя работа простая, хотя к культуре тоже тянемся. Вот в этой хате имеется красный уголок… львовский телевизор, газеты, радио… И шашки, только играть-то с кем? Хоть сам с собой играй, если на свадьбу тебя забудут позвать. Ноль внимания на тебя. Потому как для них ты — вчерашний, живое «скопаемое»… Ты им смешной. А если бы Мина хутора не посносил, межи не распахал, — где бы они нынешней техникой размахнулись? Никакой чересполосицы, гонам конца-края нет — кто им создал этот простор? Ведь не само по себе все это возникло! Лучше всего «Аврора» тут родит, в жатву вы бы посмотрели — горы зерна… Когда стою перед такою горой ночью со своей берданкой, не раз, бывает, вспомнится, как лебеду ели и зеленые колоски стригли. Вспомнишь, аж душу тебе сдавит, сам не знаешь, отчего. О, сколько, хлопцы, за ночи сторожевые всего тут передумаешь… — Мина Омелькович вдруг наклоняет к Заболотному голову. — Вот ты, Кирилл, сними с меня кепку. Снимай, снимай, не бойся!
Снял Заболотный с него кепку, выгоревшую, пропотевшую, что служит Мине, кажется, еще с тридцатых годов.
— Ну, что там? — спрашивает Мина.
— Лысина.
— А отчего? От задумчивости, хлопцы. Потому что и тучка где-то в небе плывет, а ты думаешь: где она была? Что видела? Как там люди за морями живут?
Затем он показывает нам свое хозяйство. Видим и большой телевизор в красном уголке, и выстроившиеся в шкафу тома энциклопедии, которые Мина будто бы подряд все читает, и аккуратно застеленные кровати, где в непогоду ночуют уставшие на работе люди, те, что сейчас на свадьбе веселятся, забыв об одном долгожителе, стерегущем тут полевой их стан.
Осмотрим все: и сад, что пышно расцветал на том месте, где смуглая красота чья-то встречала по утрам росную полыхающую зарю; побываем внизу, у возрожденного пруда, очертаниями похожего на тот, где каждую зиму Надька, раскрасневшись от мороза, полотняные «ризы прала»; молча постоим возле колодца, который хоть и без журавля, с воротом и цепью, но вода в нем из дубового ведра такая же сладкая, свежая, как и тогда.
Пчелу послушаем.
Дух цветения грудью вберем.
Вечер опускается над степью, ласточки мелькают в предзакатном солнце, а от Терновщины еще сильнее доносится гомон разгулявшейся свадьбы… Ой, у полi криниченька, там холодна водиченька!..
Среди сада остановимся, среди бело-розовых соцветий, наполненных солнцем и пчелами. Не хочется отсюда уходить, со всем этим неохота расставаться. Во имя чего природа так щедро создает прекрасное? Что за музыка повсюду звучит? Что за сила тут пробивается сквозь былую жизнь, сквозь множество ее видоизменений?
Пчелы гудят, гудят…
Все тут успокаивает душу, пробуждает в ней жажду жить и жить, быть в этом прекрасном мире всегда.
До самой дороги провожает нас Мина Омелькович. Еще постоим тут, прежде чем идти догуливать свадьбу. Повечерело уже. Воздух теплый, душистый. Вызвездило небо. Звездочка покатилась куда-то на Терновщину, вроде в балку… И еще одна… Эта упала где-то за Латышевой горой…
