Вот этот простой, бесхитростный мир и сторожит Мина, днем и ночью охраняет размеренную степную жизнь, поднявшуюся на том месте, где когда-то она выкорчевывалась, крушилась, а теперь вновь и садом родит, и железом стучит, и листвой тополиной шелестит на рассвете… В лунную ночь степь становится какой-то завороженной, а сад обретает таинственность, ласточки спят, все окутано сном, только ты на ногах и звездная вода из колодца смотрит, она никогда не спит… Видно, нашел себя Мина Омелькович в роли стража ночного, наверное, и представить себя не может без духоты этих летних вечеров и безмолвных ночей, без вечных перебранок с кухарками и шуток механизаторов, порой язвительных — это когда лоботрясы, ухмыляясь, разглагольствуют о том, как он, Мина, вволю выспавшись днем в красном уголке перед экраном телевизора, вечерами недреманно сторожит любовные шорохи ежей да примечает, кто с кем юркнул в лесопосадку на свидание. Сцены ревности, порой бурно вспыхивающие в Терновщине или здесь, на полевом стане, некоторые механизаторы склонны объяснять тайным вмешательством бывшего селькора Око в их личные дела, однако Мина это решительно опровергает, анонимок, мол, он не пишет, хотя и не собирается покрывать чьи-либо любовные залеты, то есть «скакания в гречку». А между тем в глазах бригадной молодежи Мина Омелькович и сам небезгрешен, ведь замечено, что иногда он читает в саду книгу под названием «Коран».
Для хлопцев-механизаторов нет, видимо, приятнее занятия, чем, подтрунивая над Миной Омельковичем, вести с ним после работы словесные перепалки на вольные темы, скажем, в частности, выясняя, почему в прежние времена у дяди Мины больше жалкий куколь на ниве родил да дереза с бугра космы распускала, а теперь, гляди, среди какого моря высокосортных пшениц он роскошествует. Любопытно, было ли их появление Кораном предусмотрено?
Поужинав, Мина Омелькович сидит в конце стола, полуотвернувшись от хлопцев, и будто совершенно равнодушен к их иронизированию. Но вот во двор на велосипеде въезжает девушка, юная почтальонша, привезла механизаторам целую кипу газет и журналов. Девушку зовут Груней, у нее туго заплетенные косы положены на грудь — кухарки любуются: теперь редко так носят, скорее, сами себя остригают, становятся как покрытки… Для девушки у механизаторов всегда находится шутка:
— Когда ты родилась, Груня, говорят, Мина Омелькович предлагал назвать тебя Тракториной…
— Не наговаривайте на человека, не мог Мина Омелькович так новорожденную обидеть, — улыбаясь всем сразу, заступается Груня за старика.
Каждому человеку к лицу улыбка, но, пожалуй, более всего девушкам. Как этой вот Груне… Сама молодость, сама приветливость и солнечность смуглая, кареглазая, еще и с мушкой-родинкой на щеке… Как та, которая в такие же юные годы, в пору, когда бы любить, выбросилась ночью из самолета с парашютом в эти снегами покрытые степи и которую потом под конвоем водили по селам зимним, обледеневшим: узнавайте, ваша ли она? Тысячи марок обещалось тому, кто узнает, но никто не узнал…
— Выходит, Груня, очень просто, могла ты и Тракториной стать…
— Оставьте, хлопцы. Имейте же уважение к ветерану, сами когда-то тоже станете стариками…
А озорники ей на это — какая она красивая сегодня и какими правильными книгами их снабжает, да еще и цитату в придачу подбросят: «Вона вся — жадання, ніжне, бурхливе, полохливе, сміливе, палке!..»
— Неужто для вас в жизни ничего серьезного нет? — укоризненно скажет девушка и дальше станет защищать Мину Омельковича от колкостей шутников, дескать, не Мина ли Омелькович эти яблоньки и вишни вместе с вами сажал и целые дни чистил заброшенный колодец, из которого все вы теперь воду пьете? Разве не Мина Омелькович дружил тут когда-то с народным селекционером Романом-степняком, который потом стал известным мичуринцем Заполярья? Аж за Полярным кругом помидоры и огурцы в теплицах выращивал, без солнца, лишь при свете северного сияния! Ведерком, говорят, землю из тундры носил, а все-таки своего достиг!..
Странными, однако, предстают некоторые вещи в толковании этой девчонки! Даже мы с Заболотным от ее откровений недоумеваем… Что мы слышим? Мина и дружба с Романом? Мина — и колодец? Мина — и яблоньки?
Впрочем, в словах девушки, оказывается, есть какая-то доля истины, по крайней мере, относительно колодца. Вскоре после войны, когда возник тут полевой стан, Мина первым выразил недовольство питьевой водой, которую привозили трактористам в бочке, вода эта казалась ему горькой, вон в том обвалившемся колодце она была куда слаще!.. Постоянно мрачный, сердито бормоча что-то, Мина взялся за дело, день за днем вытаскивал из Романова колодца всякую нечисть. Казалось, ничего, кроме грязищи, там не будет, а чистая вода все же пошла — в один из дней на дне засверкала родничком, будто душа колодца открылась, и голубизной отразилось в ней небо степное… Выходит, заслуга в том и Мины Омельковича? Однако об этом Мина почему-то умалчивает, даже когда мы остались с ним одни на подворье, где только ежи шелестели в бурьянах да кузнечики в вечерней траве стрекотали…
