Накануне отъезда мы еще раз побываем с Кириллом в нашей степи, не переставая тут всему удивляться. Эта Романовщина, неувядающая земля, или кто-то в самом деле заворожил ее, чарами наполнил, чтобы вечно она так влекла к себе? Иль вправду на этом месте, как Мина говорит, кем-то «каша зарыта»? Ведь пустырем была столько лет, с грудой самана да с терновником, где лишь скот клочья шерсти оставлял, а сейчас снова жизнь тут воскресла, возродилась, снова чья-то сила и любовь поднялись в небо стройными тополями!.. Не уходит отсюда жизнь! Место, наверное, такое удачное, чем-то приметное среди других наших черноземов, недаром Роман на нем в свое время глаз остановил. И послевоенные терновщанские трактористы тоже облюбовали это местечко, именно его выбрали под свой полевой стан. Вначале вагончик дырявый поставили, давал в осеннюю непогодь кое-какой ночлег трактористам, а теперь уже крепкая, добротная усадьба разрослась.
Из нынешних механизаторов, кажется, никому не довелось видеть под этими звездами Романа-степняка, для новых поколений он существует скорее как личность наполовину мифическая, как тот, кто ходил тут когда-то в пчелиной кольчуге, кто, поселившись в степи, жил как бы в иные времена и при другом климате: выращивал сад, разводил пчел, имел будто бы охранную грамоту от всеукраинского старосты Петровского, а потом в ту всеохватную бурю, когда других сносило, его тоже подхватило и понесло, точно с дерева осенний листик… Конечно, могла быть и «промашка», как кое-кто из старших признает, но какие, мол, великие события происходят без промашек?
Наболевшая земля, перегуляла она пустырем, однако жизнь берет свое, полевой стан, возникший тут словно по чьему-то случайному желанию, пустил уже мощные корни, мастерские и жилье механизаторов имеют вид не временный, они построены надолго, под крышами ласточки уже гнездятся охотно, выводят птенцов даже в мастерских — при грохоте, среди железа. И сад разрастается, дарит людям плоды, защищенный, как и когда-то, живой колючей изгородью от хлестких полевых ветров. Сложился новый очажок человеческой жизни, где все стало другим, где неизменными, может быть, только и остались, что это половодье солнца, стремительное мелькание ласточек днем да ночной шелест тополей от малейшего дуновения ветерка… Среди механизаторов много таких, что выросли уже после войны, и для них самый старый человек на полевом стане как раз и есть Мина Омелькович, сторож со стажем, хранитель местного правопорядка. Словно, неподвластный времени, давний, анахроничный, существует он, вроде полузабытый всеми, и загоревшие здоровяки с крепкими плечами, усаживаясь после работы за столы, обращаются к нему, главным образом, чтобы пошутить:
— Ну, как, дядя Мина, ночью никто не душил? Воры не приходили?
— А той, с косами длинными, случайно не было?
И выплывает из терновщанского эпоса давняя легенда о той самой красавице чаровнице, что когда-то здесь парней обвораживала: днем прячется от людских глаз, а ночами готовит звездную воду, с косами до пят бродит по саду, и месяц щекочет упругое тело молодое, ласкает груди, налитые солнцем, будто две сочные груши…
Именно ее имеют в виду хлопцы, когда спрашивают:
— Так не было той, не приходила при луне?
Молчит Мина Омелькович. А они пошутили, и уже его вроде нет, вроде он и вовсе отсутствует, про наладку комбайнов парни речь ведут, и лишь спустя некоторое время кто-то снова бросит взгляд на сторожа и скажет, будто проникаясь сочувствием:
— Темной ночью боязно, должно быть, стеречь наш лагерь, дядя Мина? Когда ни звезды в небе, ни живой души в степи, правда, страх берет?
Поскольку человек с берданкой молчит, то кто-нибудь из механизаторов, вроде бы идя на выручку, отвечает за сторожа:
— Страшно, пока не заснешь, а когда уснул, то уже ничего… Сто лет тогда можно охранять.
В шутках механизаторов чувствуется определенный прицел, таким образом они как бы отплачивают Мине Омельковичу за то постоянное угрюмое превосходство, с каким он относится ко всем окружающим, поскольку для него, бывшего комбедовца, даже среди тех, кто красуется на доске Почета, авторитетов нет, как немного их и среди остального человечества. Большинство тех, с кем Мина встречался на своем веку, почему-то запомнились ему неуживчивостью, способностью по разному поводу досаждать Мине, вступать с ним в конфликты.
