Исключение разве что бригадир механизаторов Иван Заболотный, брат Кирилла, который тут главенствует на полевом стане. Коренастый, хоть и полысевший, еще крепкий, кадровый хлебороб, он одним из первых терновщан сел в свое время на трактор и до сих пор не оставляет бригаду, несмотря на осколки в обеих ногах. Трудяга из трудяг, уважаемый человек и в районе, и дома. Вот его-то, бригадира механизаторов, только и признает Мина Омелькович, потому что именно Иван со свойственной ему терпимостью и спокойствием то и дело образумливает, сдерживает парней, когда они слишком уж далеко заходят в своих насмешках над Миной. Впрочем, достаточно бригадиру куда-то отлучиться, как сразу же входит в роль кто-то из шутников, чаще всего это Ялосоветин Олекса, тот самый, что без Мины свадьбу справлял, женившись на выгуровской красавице. Чубатый, охочий до всяческих штучек, чувствуя веселую поддержку товарищей, он нет-нет да и подденет Мину Омельковича, вечного своего оппонента:
— Товарищ Куцолап, а это правда, что люди когда-то вашего духа тут боялись? Потому что, чуть что — разнесу! До корня сокрушу! Амбарный замок на рот повешу! Неужели таким боевым вы и вправду были когда-то?
Тут уж Мина взрывается:
— Шмаркач! Молокосос! Что ты знаешь про «когда-то»? А вы, подголоски, мастера подхихикивать, кого из вас скребком по спине охаживали? Уже и не знаете, что оно такое — скребок… А кого из вас кулацкая злость с обрезом подстерегала на дороге? Пашете сидя, сеете сидя, культурно — куда уж… Только кто вам дороги открыл? Десять лет штаны протирали в школе, а так и не уразумели, что оно обозначает: или — или!
Притихнут парни, вроде чуть смущенные, пристыженные, впрочем, едва ли надолго.
До сих пор не в ладах Мина с окружающими! По душе ему тут, как выразилась одна из кухарок, одни лишь ежи, что по ночам вылезают на подворье полевого стана, играют, похрюкивают, шелестят возле мастерской в бурьяне. Порой Мина Омелькович, как вот и сейчас, поймав ежика, приносит его к столу под яблоней, где бригада обедает, тычет мордочкой в блюдце с молоком: пей!
— Мы вот, когда были маленькие, молока и не пробовали. Не то что умники теперешние… (Камешек в огород механизаторов.) Эти, знатные, только сливки и пьют… Не знают, почем фунт лиха… Зубы скалить научились, а попробовали бы голодных коров обучать, как ходить в ярме… Да с опухшими ногами целый день за плугом… А эти вельможи, видите ли, и посеют, и пожнут, так и не выпрягая мотор, с кресла не вставая…
— На то и эн-тэ-эр, товарищ Куцолап…
— Ну да, конечно. Железный век. А про золотой пока что одни только разговоры лекторские…
— А когда же, по-вашему, золотой наступит, дядя Мина? Что там Коран по этому поводу говорит?
— Век золотой завоевать нужно.
— Завоевать, — у кого?
— У самих себя прежде всего.
— О, это уже интересно…
Мина Омелькович все тычет ежика в блюдце.
— Ну, пей же, пей…
Однако ежик лишь дрожит, не пьет, мордочку под иголки спрятал. И только сторож опустит ого на землю, на миг отвернется, как ежика ужо и в помине нет — исчез, будто и не было.
— Не удалось вам его приручить, Мина Омелькович?
— Диким решил остаться… Не хочет иметь такого тренера.
Раздосадован Мина бегством зверька. Походит, поищет в разомлевших бурьянах под кузницей и возвращается опечаленный.
Назавтра снова останется ему лишь зной одиночества среди просторного этого двора, где никто уже не обращает на тебя внимания. Все будут возиться с техникой, звенеть железом в мастерских, а тебе, сторожу, молчаливым собеседником только и останется, что этот высокоствольный дикий дельфиниум, по-здешнему — коровяк, торчащий у кузницы среди лопухов: он мелкими желтыми цветочками цветет, весь стебель облеплен цветом… Днем цветет, а когда солнце заходит, желтые глазки его смыкаются — так устроен. Смотрит коровяк на Мину, Мина на него. Меж лепестками коровяка неустанно копошатся, хозяйничают пчелы. Чьи они? Неужто от сына с колхозной пасеки залетели сюда в гости?
