Синие сумерки разлились по степям, тихо было на земле, звездно было в небе. Снова стоим среди той степи, где чьи-то страсти бурлили задолго до нас, где странствующий Художник широко куда-то все вышагивал, где охваченные пылким чувством неведомые юноши и девушки нетерпеливо ждали своих возлюбленных, ревновали, смеялись, любили, где и другие, грядущие, не раз еще изведают хмель любви, жаркие ее чары…
— Спасибо, что не забыли ветерана, — сказал Мина Омелькович на прощание почти растроганно. — Живите здоровы, хлопцы.
Для него мы еще «хлопцы». А он для нас — как тот ворон, что живет триста лет и всего навидался, все глазом своим вобрал, о многом передумал… Был для слободы и страшным, и смешным, был для нее воплощением чего-то неизбежного, как стихия, олицетворением сатанинского духа разрушения, готов был все подряд корчевать, ломать, а потом каким-то чудом сподвигнулся даже на такие вот поступки: плодовые деревья собственноручно сажает после войны на этом полевом стане или, опоясавшись цепью, берется за ведро — опускайте, попробую этот несчастный Романов колодец чистить…
У самой дороги Мина снова останавливает нас.
— Задержу вас на минутку, хлопцы, хочу спросить вас еще об одном, — решается он сказать, видимо, что-то для него весьма важное. — Ездите вот по свету, а не встречался ли где-нибудь вам Микола Васильевич наш? Такой ведь друг… Может, попадался где?
— Нет, к сожалению. Нигде наши дороги больше с ним не сходились…
Расплываясь в сумраке теплого вечера, стоит перед нами Мина Омелькович в тяжком раздумье, словно не желая принять наш ответ. Потому что, по его сведениям, некоторые из слобожан вроде бы встречали учителя за Днепром уже в полковничьем звании, какое-то время он, Микола Васильевич Дух, даже вместе с нашими терновщанскими да озерянскими лежал в полевом госпитале, с брезентовой той палатке, где среди полевых хирургов будто была и та самая женщина-врач, что перед тем Мине глаза закапывала! Говорят, вылитая была Винниковна, стройная такая, статная молодица, только вот коса ее уже переткалась кое-где сединой. Так что, выходит, Микола Васильевич наш и без гадалки-цыганки суженую свою разыскал, хоть и не под соловьиной вербой, а среди крови и стонов, под шатром фронтового госпиталя, но судьба их все же свела.
Похоже, Мина Омелькович тихо радуется, что судьба оказалась к тем двум милосердной, хотя в свое время он бы и против судьбы восстал, чтобы только рассорить их, незаконно влюбленных, ничего тогда им не желая, кроме вечной разлуки.
— Микола Васильевич, о, то был боец, то действительно был человек, говорит Мина в восторге. — Геройская душа! Страха не знал, сомнений не ведал, а что уж бессребреник… Сам тогда на осьмушке жил, а из хуторских амбаров для себя крошки не взял, хоть я порой таки и пробовал ему подсовывать, каюсь, хлопцы… В лютые морозы, сквозь вьюги — в легоньких сапожках, в шинельке… Вот таких бы людей нам побольше — бюрократов было бы меньше, и крючкотворов, и хапуг…
— А пел как, — напоминает с чувством Заболотный.
— Соловей на всю область! — тихо засмеялся Мина Омелькович. — Петь-то уж он был мастак… Недаром наши молодицы прямо с ума сходили. Артист, душехват!.. И сколько он песен знал… Помните, хлопцы, ту, что он больше всего любил, которую только в лунные вечера пел… «Зелена дiброво, порадь, порадь мене, молодого» — так, кажется?
Еще какую-то минуту стоим у обочины дороги, вместе вслушиваясь в то безвозвратное пение, обращенное из школьного окна к лунной ночи, к долине, наполненной маревом, а потом и эта песня стихает, настает миг расставания, и стенные синие сумерки разделяют нас.
Ночная автострада гудит.
Над рулем лицо, заметно уставшее. Устало опущены плечи. Несвежий от бессонницы взгляд, однако, по-прежнему цепко схватывает даль. Меньше и меньше остается непреодоленных миль. Время от времени бледное лицо водителя освещается сигаретой, рука машинально включает приемник, а то и сам человек за рулем, музыке вослед вдруг всполошит себя и других озорным выкриком песенной фразы — не от радости, нет, чтобы только разогнать дрему-усталость: «Котилася зоря з неба та й упала додолу!..»
Проходит немало времени, пока навстречу нам из-за горизонта выплывают несметные огни города и на полнеба встают фантомы небоскребов. Приближаются, кажутся грозными, светят загадками своих бесчисленных окон. Пригород встречает нас духотой, тут ливня не было, снова угар, смог, и, хотя время позднее, в теснинах между билдингами движение, и среди хаоса танцующих реклам, как и на рассвете, без конца-края летят потоки машин, громыхают вверху по мостам и эстакадам, совершают виражи на поворотах дорог, выскакивают откуда-то из-под земли и снова ныряют под землю… Перед нами возникает тоннель: сплошь облицованный белым, полный света, весь он аж сияет, насквозь гудит звучным органным гудением, будто поет хвалу своим строителям.
— Люблю эту чертову аэродинамическую трубу! — говорит Заболотный, когда мы оказываемся в тоннеле, где нас, кажется, самим ветром несет вперед.
