Мине Омельковичу, видимо, очень уж не хочется отпускать нас. Признается, что порою грустно ему бывает тут без людей, особенно осенью, в ненастье, когда ветры шумят, а ночи такие длинные… И еще поверяет нам, как в годы оккупации со страхом ждал, что вот-вот возвратится из небытия Винник Роман и станет сводить с ним счеты, выяснять то да се, спросит Мину и о том сыче, зловещей птице ночи, севшей когда-то на Романову хату… Иногда воображение рисовало, как темной ночью поведет Роман несчастного Мину к невыкорчеванным пенькам на месте бывшего сада, станет тыкать носом в те пеньки, а потом в заброшенный колодец толкнет… Ничего подобного не произошло, зато приключилось с Миной нечто такое, что и поныне терзает его, просто загадка, которую он никак не может разгадать! Было это, когда на Терновщину уже пришло освобождение. Однажды в ненастную осеннюю ночь полевой госпиталь, продвигаясь к фронту, прибыл с Выгуровщины и остановился в нашей слободе ночевать. Дождь, бездорожье, жилья не хватает, пошли под госпиталь и хаты, и всякие постройки, которые враг при отступлении не успел поджечь, пришлось медикам даже на толоке раскинуть армейские брезентовые шатры. Мина Омелькович, который тогда еще не выкашлял лагерь и страдал глазами, решил обратиться к фронтовым врачам, может, чем помогут. Зашел к ним в самый большой шатер, освещенный гильзами с фитилем, и случилось так, что женщина-врач, которая взялась глаза Мине закапывать, во время процедуры спросила вдруг — он чуть со стула не упал от неожиданности:
— А где тут у вас семейство Винника-садовода жило?
Мина уверяет, что, ей-же-ей, так и спросила, и, хоть спросила полушепотом, душа в нем прямо обмерла с перепугу или сам не знает отчего.
— А почему это вас интересует? — преодолев страх и растерянность, в свою очередь осведомился он у врача.
— Просто так, — ответила она. — Хотелось бы поглядеть на то место… У вас его теперь, кажется, Романовщиной называют?
Оцепенел, даже речь потерял, ждал чего-то страшного — так, по крайней мере, уверяет Мина теперь.
С тех пор и живет в неведении: кто же была она, эта женщина? Стройная такая молодица, вернее, военная женщина, с погонами, в сапожках и в пилотке, и коса на затылке тугим узлом закручена, ну точно, как у той… Хотя глаза и слезились, косу он заметил почему-то прежде всего: не уничтожило горе, не объели эти самые…
Проходят годы, а он все терзает себя мыслью: кто же она была, та врачиха фронтовая? И почему она, несмотря на то, что ночь стояла хоть глаз выколи, и грязища на дворе — ноги не вытянешь, изъявила вдруг желание, чтобы Мина повел и показал ей, врачихе, нынешнюю Романовщину… До смерти испугался тогда Мина, представив себе, как ведет он в осеннюю темень женщину с револьвером, чтобы показать ей тот самый пустырь, где всего лишь несколько пеньков торчит после пронесшихся здесь бурь, после того, как сыч в одну из ночей сел со своим криком зловещим на Романову хату! Представилось Мине, как ходит эта женщина в своих сапожках по несуществующему саду, как прислушивается к чему-то в глухой полночи, в сплошной темени, а потом внезапно к своему провожатому: «Так это вас нужно благодарить, Мина Омелькович?» К счастью, выручила в ту ночь Мину тревога, не пришлось ему оказать врачихе тяжкую эту услугу: прозвучала команда госпиталю срочно собираться, прибыл приказ к утру быть уже возле Днепра, откуда всю ночь слышался нарастающий гул…
А капли, которых врачиха для него тогда не пожалела, оказались просто чудодейственными, прояснилось у Мины зрение, и даже за версту он теперь способен распознать, кто там едет или идет по дороге.
— Так кто же, по-вашему, она такая, ночная та врачиха? — допытывается у нас Мина Омелькович с некоторым беспокойством. — У которой косы узлом из-под пилотки, как вы, хлопцы, думаете, кто?
Молчат хлопцы. Слушают самолет, идущий где-то высоко между созвездиями, будто проводит борозду он там по небу.
— Вы же еще зайдете перед отъездом? — спрашивает Мина, когда мы поднимаемся, чтобы уйти, и в голосе его улавливаем нотки лебезящие, совсем ему не свойственные.
— Постараемся, — говорит Заболотный.
— У вас тут хорошо, — добавляю я, — Кажется, и не покидал бы этого райского уголка…
— Днем жарко, а вот ночью! — оживляется Мина. — Одна женщина, что живет там, где белые ночи, и даже неплохо живет, будто бы обмолвилась: тоскую по черным ночам Украины… Возможно разве такое?
— А почему бы и нет…
