Считается, что детвора отделалась легким испугом, только Лида после этого стала заметно молчаливей, в глазах появилась тоска. Родители даже показали ее психоаналитику, и хотя при обследовании в состоянии ее здоровья не было обнаружено ничего угрожающего, однако молчаливость и печаль в глазах девочки не исчезли, они стали для Лиды как бы приметой, так что когда вас теперь знакомят с ней, то непременно добавят: «Это та самая, которая не растерялась, первой во время обстрела сориентировалась, чем и спасла себя и малышей». Девочка как девочка, однако знакомые и незнакомые при встрече почему-то смотрят на нее внимательнее, нежели на других детей. Непонятно даже: почему? Перемен вроде никаких в девочке не произошло, учится нормально, отцу, если он торопится, а мама отсутствует, Лида быстро приготовит его любимый стейк и поможет подобрать галстук в тон — удачно подобранным с участием дочери галстуком Дударевич не преминет потом похвастаться перед коллегами. Иногда он даже посвящает дочку в свои служебные заботы, потому-то его любимица считает, скажем, что папочку ее следовало бы уже возвести в более высокий дипломатический ранг и что вообще лучше б ему работать «по квоте», ибо там, где он сейчас наращивает стаж, ему приходится очень и очень нелегко. Имеет она определенное представление и об ЮНИСЕФе (Международном фонде помощи детям), которому отдает свою неуемную энергию Заболотный, и Лиде иногда приходит на ум, почему бы и ее папочке не устроиться в этот ЮНИСЕФ, ведь там, по Лидиным наблюдениям, работают самые дружные и веселые люди.
Наиболее чувствительная травма во время обстрела квартиры Заболотных, пожалуй, была нанесена фотографии, когда-то подаренной Соне ее будущим мужем, увеличенную карточку эту Заболотная, странствуя с мужем по свету, возит с собой всегда. Фронтовой снимок здесь тоже украшал их гостиную, да, впрочем, и сейчас он, хоть несколько и продырявлен, все же остается на прежнем месте, сохранив свое первичное весеннее настроение: четверо молодых летчиков в комбинезонах, обнявшись, щурясь от солнца, веселой группой стоят на полевом аэродроме, в свободных позах застыли, утопая по колено в цветущих травах. Засняли ребят, видимо, перед самым их вылетом, щелкнули случайно, когда вот так на минутку остановились они среди пышного разнотравья, статные, молодые, улыбающиеся соколы, и между ними в центре Заболотный, совсем еще юноша. Вид у ребят беззаботный, руки свободно лежат на плечах друг у друга — такая славная получилась группа… Немногие знают, что из них всех судьба пощадила только Заболотного… Внизу через весь угол фотографии размашистая надпись: «Запомните нас веселыми!» И как раз над той надписью следы пуль.
Соня, накрывая на стол и заметив, к чему приковано мое внимание, сказала спокойно:
— Хотела пробоины пластиком залепить, а мой не позволяет… Пусть, говорит, останется как есть. Как напоминание. Чтоб не забывали опускать жалюзи… Такой ужас пережить… Мой ведь видел того кретина, — притихшим голосом добавляет она после паузы. — Специально ездил в полицию, чтобы посмотреть…
— У тебя была встреча с тем негодяем? — спрашиваю Заболотного, когда он, нося вазу с фруктами, появляется в комнате. — Что за тип?
— Слюнявое толстомордое существо, всякой «химией» раскормленное… Вполне современный подонок. Из школы выгнали за тупость, еле-еле читает, но на чердаке, где он развлекался своим винчестером, кроме запаса патронов были найдены и целые кучи расистской литературы…
— Наплодилось их, — вздохнула Заболотная. — Вечером на улицу одной не выйти, в парк и не вздумай… Там даже среди бела дня к любой из нас может прицепиться какой-нибудь патологический тип или отчаявшийся наркоман: вежливо скалит зубы, а из-под плаща финку показывает — денег ему дай, так как он, видите ли, пропадает, ему необходимо сейчас же, немедленно купить дозу наркотика… Может быть, и тот наглотался какой-нибудь дряни?
— По крайней мере, держался он весьма нахально, — сказал Заболотный. Даже кичился: называйте меня террористом… Что это именно он стрелял, не стал отрицать. «Зачем же ты стрелял?» — «А хотел устроить вашим маленьким коммунистам сепрайс!» (То есть неожиданность…) — «Для чего сепрайс?» — «А так… Сепрайс, и все» — И при этом гадкая улыбка дегенерата.
— Конечно, заниматься этим делом следовало бы Дударевичу, а не Заболотному, — объяснила мне Соня. — Или кто-то другой мог бы, почему именно Заболотный?.. Да так уж водится: когда нужно кого-то откомандировать в их офисы на переговоры, тут жребий каждый раз выпадает на моего. Где предстоит самое неприятное — туда непременно вашего друга пошлют.
— Никто твоего Заболотного, солнышко, не посылал, он сам вызвался, уточняет хозяин.
— То-то и оно… Потому что ему больше всех надо! Отказаться он не умеет! Хоть в преисподнюю, а пойдет правды доискиваться! Скажите, — она вдруг улыбнулась мне, — неужели все такие неугомонные вырастали в этих ваших терновщанских глинищах?
Вроде бы упрек, а в словах ее слышу затаенную гордость.
