— Ну-ну, — притворно насторожился Заболотный. — Что за разговорчики: «налеталась!» Все в природе создано для полета! Вон и ребята, — он указал глазами на своих нестареющих друзей, что по-прежнему ровно улыбались с фотографии на стене, — до сих пор ведь в полете… Человек летит, летит земля, вселенная со всеми своими тайнами летит, да и мы с вами, собственно, лишь частица этого вечного полета, в сущности, еще не разгаданного, никем до конца не осознанного. Даже не ведаем, откуда и куда этот лет, лишен ли он смысла или, напротив, исполнен высшей мудрости, такой высокой, что кажется и недоступной для нас?.. Летим — это и есть жизнь!
— Хочу домой, — неожиданно призналась Заболотная.
— К чему бы это? — притворно удивляется муж.
— Там везде наши, как говорит Лида… И не нужно этих жалюзи…
Заболотный, очевидно, ощутив необходимость вывести жену из ее минора, вдруг поднялся из-за стола.
— Хотите музыки?
Пока он хлопочет возле секретера, что-то разыскивая в своем магнитофонном хозяйстве, жена иронически кивает в его сторону.
— Сейчас будет его коронный номер…
— Где же кассета? — нервно роется Заболотный уже в другом ящике.
— Вместо того чтобы нервничать, лучше спокойно повторить нашу волшебную поговорку, — советует жена и подсказывает, будто в игре, скороговоркой: «Отдай, куцый, а то подавишься! Отдай, куцый, а то подавишься!»
— Стоп! Отдал, заклинание помогло, — смеется Заболотный, радуясь тому, что нашлась кассета.
Привычными точными движениями он вставил магнитофонную ленту, включил звук, и вот в тишине возникают вдруг тоненькие, какие-то удивительные звуки-позывные, и такое впечатление, что долетают они к нам из дальних миров, из самых отдаленных галактик…
В комнате свершилось нечто, и это нечто подобно чуду:
Кузнечик степной стрекотал!
Я замечаю, как Заболотные переменились, лица у него и у нее сразу посветлели, словно иной воздух наполнил комнату, уже и те молодые летчики со стены, что стоят, обнявшись, в фронтовых аэродромных бурьянах, тоже стали к этой музыке прислушиваться…
— Хобби его, — воспользовавшись паузой, посмотрела Заболотная на мужа. Как-то привез записанного перепела, в другой раз — щелканье соловья из торновщанской балки… А вот вам, пожалуйста, кузнечик выступает…
Мы слушали. Недосягаемая галактика терновщанской степи дарила нам сейчас свою едва слышную, из жаркого воздуха сотканную музыку.
— Нынче это модно, — объяснял в паузах Заболотный. — Мелодии кузнечиков, разных цикад сегодня успешно конкурируют даже с пластинками битлзов… Нервный наш век ищет для себя успокоений в этой нехитрой музыке. Да и раньше люди что-то в ней для себя находили. Анакреон или кто-то другой из античных поэтов даже оду сложил в честь такого, пожалуй, самого маленького в мире музыканта…
Пауза длится довольно долго, степь молчит, несет нам лишь свою тишину, потом снова голосок, и мы жадно вслушиваемся в удивительное, ни на что не похожее стрекотание-щелканье… Таким оно кажется нам сейчас необыкновенным, это сухое, наполненное жарким треском стрекотание кузнечика, так чем-то трогает душу, зажатую среди этих опущенных жалюзи, среди нависающих из темени ночных небоскребов. Крохотный житель степей, создание из самых малых, а какой в нем дух неукротимости, дух жизни!
— Вот вам и кузнечик, — сказал Заболотный, когда лента закончилась. Малый-малый, а захочет, то и океан перескочит!..
Этот кузнечик дал себя записать Заболотному где-то там, далеко отсюда. В тех степях, где небо чистое, сияющее, где полнит оно вам душу своей непостижимой голубой необъятностью, где ночи темны, как в тропиках, и лишь на горизонте, никогда не угасая, багрово краснеют бунчуки заводских дымов…
Там они мчались в чудесную пору, в самый разгар лета. На одной из остановок Заболотный спросил местного пастуха-инвалида, который пас корову на веревке у лесополосы:
— Не тут ли были когда-то Фондовые земли?
— Возможно. Не слыхал про такие. Может, еще до трассы…
— А трасса, она тут, кажется, недавно, сравнительно молодая?
— После войны пленные немцы ее проложили.
— До чего изменился весь край: где были дикие травы, сейчас хлеба, хлеба…
— Жизнь идет, а как же.
И они мчались дальше.
Трое их, вольных, как птицы, людей. После длительного пребывания в дальних краях, после изнурительного напряжения той жизни, где все было другим (и люди, и небо, и деревья!), где многорукие пузатые будды в течение долго тянущихся лет улыбались им с неизменной загадочностью, после всего — наконец отпуск, они едут к морю. К морю, в котором не будет акул!
А пока что — стрежень автострады, мелькание придорожных деревьев и со всех сторон такое степное раздолье, что просто опьяняет своими просторами. Раскинулось хлебами до самых небес и еще дальше, за окоем.
