— Пришлось нам. Соня, подвозить сегодня одного хиппи, — видимо, чтобы поменять тему разговора, стал рассказывать Заболотный жене. — Ливень, ночь наступает, а он, до нитки промокший, стоит на обочине, голосует.
— И вы остановились? Не побоялись брать ночного бродягу в машину? — ужаснулась жена. — Среди них ведь бывают и убийцы!
— Этот, как видишь, оказался мирным, на жизнь ближних не покушался. Просто человек-цветок. В самом деле, есть среди них такие, что и вправду считают себя цветками. Нам попался цветок довольно неухоженный, однако пришлось выручать…
— Наверно, еще один бродячий философ?
— Нечто подобное… Во всяком случае, парень не пустопорожний, оживляется Заболотный. — Некоторые его рассуждения, несомненно, достойны внимания. Скажем, он считает, что нам, землянам, нужен какой-нибудь сигнал из вселенной или даже появление внеземных пришельцев, чтобы это могло наконец объединить нас! Собрать воедино весь гений человечества и поставить его на защиту планеты, — вот первейшая необходимость, вот то, что даст нам силу опомниться, что сплотит неуживчивых планетян в единое целое и спасет наш род человеческий!
Я с удивлением смотрю на Заболотного: что это он приписывает несчастному хиппи, не говорил ведь тот ничего подобного?! А Заболотный, поняв мое удивление, ухмыляясь, успокаивает меня:
— Мог, мог этот парень и такое изречь. Ведь речь идет о том, каковы шансы удержаться, сохранить, не дать исчезнуть этому homo sapiens как биологическому виду после ночей Брахмановых…
— Для меня это слишком высокие материи, — возразила Заболотная небрежно, и мысль ее снова вернулась к ужасной той истории с обстрелом квартиры. — Конечно, что среди детей обошлось без жертв, это большое везение, хотя за Лиду, правду сказать, я и сейчас не совсем спокойна. На днях девочка призналась, каким он, тот бандит, страшилищем представляется ей иногда: волосатый весь, с когтями вместо пальцев, сидит где-то в небоскребе и каждый вечер выслеживает кого-то, прильнув кровавым глазом к оптическому прицелу винтовки…
Взгляд Заболотной невольно скользнул по зашторенным окнам. Видимо, тот монстр, волосатый вампир-вурдалак временами тревожит не только детское воображение…
— Судили его? — спрашиваю.
— Несовершеннолетним оказался, — говорит Заболотный, — и по этой причине наказанию не подлежит… Ждать нужно, пока вырастет во взрослого убийцу, в матерого террориста.
— Да ну его, не будем вспоминать такую погань на ночь глядя, — и Заболотная еще раз оглядела стол с ужином: все ли в порядке? Ведь у нее все должно быть идеально.
Хозяин тем временем начал хлопотать у бара, вмонтированного в стену, видимо, для него это приятное занятие — колдует над бутылками, как настоящий бармен, крошит лед в рюмки, с веселыми нотками в голосе спрашивает у жены:
— Тебе сегодня чего? Чистый джин или «джин энд тоник»? — это он произносит с каким-то лукавым ударением на последнем слове.
— Мне только «энд тоник», — отвечает жена с той же шутливой интонацией, и они обмениваются улыбками, какое-то, видимо, только им понятное значение вкладывая в это свое «энд тоник».
Есть люди, рядом с которыми чувствуешь себя легко, непринужденно, кажется, что своим присутствием ты их ничуть не обременяешь… Таковы эти Заболотные. Не припоминаю случая, чтобы мне было не по себе в их обществе, всегда чувствуешь, что ты здесь желанен, тебе рады, да я уверен, что это же мог бы сказать и любой из гостей… Вот мы сидим, неторопливо ужинаем, кто пьет «чистый», а кто «энд тоник», и мне приятно слушать разговор Заболотных даже о чем-то их сугубо семейном, о том, что старший сын Олег наконец-то подал им весточку — он у них мореход и время от времени дает о себе знать то с одного моря, то с другого… Матери вспомнилось, как он провожал их в последний раз. Обычная сценка, а для нее она такая памятная: стоит ее сын уже совершенно один посреди аэродромного поля, смотрит вверх, машет самолету вслед, и уже только матери дано узнать его, хотя выражения и не различить — солнце сплошными бликами легло на юношеское лицо.
— Мне казалось в тот момент, будто на всей земле он там стоит один, один… Будто часовой планеты…
Заболотный, уловив грустинку в голосе жены, хочет как-то отвлечь ее.
— У сына ус моряцкий пробивается, а мама еще такая молодая… Правда ведь, молодая? — призывает он меня в свидетели.
— Утешай, утешай, — грустно покачивает головой супруга, — Текут года, как в овражке вода… Промелькнула жизнь, и не заметили… — И она ласково посмотрела на мужа. — Поседел весь… Не рано ли ты у меня поседел, соколик мой?
— Самое время, — хмурится муж. — А вот ты как была, так и осталась чернобровой.
— Не говори, налеталась и я, — сказала она устало. — Иногда уже и покоя хочется…
