Трое в машине настроены весело, беззаботно. Их радует мир. Тешит их даже этот пучок серебристой травы, который торчит над передним стеклом, пристроенный вместо амулета. Заболотный где-то нащипал этой травки в лесополосе и вот пристроил над собой, на уровне глаз. Уверяет, будто летописное евшан-зелье, вокруг которого исследователи до сих пор ломают копья, было не чем иным, как этой скромной степной травушкой-метличкой, обладающей таким сильным терпковатым запахом.
— Сентиментально и сомнительно, но пусть будет по-твоему, — проявляя терпимость, соглашается Дударевич, хозяин машины.
По службе они, бывает, конфликтуют, доходит иногда до острых стычек, а сейчас у них воплощенное согласие. Тамара говорит, что это так благотворно действует на них дорога, скорость, предвкушение отдыха.
Оба приятеля сидят впереди рядом — один за рулем, другой в роли советника при нем, Тамара удобно устроилась за их спинами на заднем сиденье, обтянутом узорчатой, золотисто-оранжевой с синим тканью, которая изобилием и яркостью красок напоминает распущенный хвост павлина, так, по крайней мере, определил их обновку Заболотный.
Едут быстро, однако жаждут еще большей скорости.
Радуются, словно дети, когда удается кого-то обогнать.
— Ну-ка, обгоним эту блоху!
— А этот сарай на колесах, сколько он будет коптить перед нами?
— Из дружественной страны, а так коптит, ха-ха-ха!
— Обгоняй смолокура, — подбадривает своего Дударевича Тамара. — Гони смелее, милый!
— Гоню, мое солнышко. Здорово же идет наш «мустанг»!.. Недаром мы с тобой так усердно собирали на него сертификаты.
Неуклюжий, стреляющий копотью дизель остался позади, деликатно уступила дорогу и набитая пассажирами малолитражка с трясущимся наверху чемоданом; рассекаемый воздух, обтекая «мустанг», упрямо свистит за ветровым стеклом.
— Мчаться вот так с ветерком, — говорит, свободно откинувшись на сиденье, Тамара, — это в природе современного человека. Наверное, и в генах у него поселился дух динамизма, жажда скоростей. Дорога придает сил, тут просто молодеешь! Вы как считаете, Заболотный?
Он не успевает ответить, потому что гонка их, достигнув предела, внезапно завершается — завершается тем, чего, собственно, и следовало ожидать…
— У авиаторов это называется вынужденная посадка, — говорит Заболотный, осматривая с Дударевичем спущенное колесо. — Доставай домкрат, товарищ атташе. Или у вас в багажнике никаких орудий, кроме масок да ластов для подводного браконьерства?
— Домкрат тоже имеется, мы предусмотрительны…
Пока приятели возятся с колесом, Тамара, оставив их, ничуть не расстроившись, бродит среди придорожных шелковиц. «Ах, как здесь хорошо, какой здесь воздух!» — хочется ей сказать кому-нибудь. Шелковицы осыпалось, нападало — ногу негде поставить, и на деревьях каждая веточка облеплена плодами. Белые и черные, мягкие, сочные ягоды сами просятся в рот, положишь на язык — тают. Чистый мед!.. Чьи они, эти тутовые? Кому принадлежат?
Неподалеку кто-то сидит у лесополосы. Если это сторож, то, наверно, у него нужно спросить разрешения? Такая многозначительная композиция: сидит у дороги человек, а перед ним хлеба, хлеба, хлеба. Когда-то Тамара училась в художественной студии, хотелось бы ей изобразить это. Ничего больше, только человека усталого, и перед ним в солнечном мерцании неоглядные хлеба. Разве не могло бы это стать неким символом самой планеты? Разве не в этом ее сила и суть?
Неизвестный, ссутулившись, сидит вполоборота к Тамаре, спиной к движению, к трассе, видимо, ею совершенно не интересуясь. Загляделся куда-то в поля, задумался или, может, дремал? Плечи и кепка неподвижно темнеют среди сизых бурьянов.
Тамара, приближаясь из-за деревьев, спросила:
— Простите… Чьи это шелковицы?
Плечи шевельнулись, точно со сна, голова незнакомца с защитными комбайнерскими очками, поблескивающими на кепке, недовольно обернулась в Тамарину сторону.
— Что?
— Я позволила себе шелковицы отведать… А ведь деревья эти, должно быть, кому-то принадлежат?
Лицо у комбайнера темно-серое от пыли и щетины. А среди этой пыли и щетины две вкрапины чистой, ну просто небесной синевы, в которой после промелькнувшего недовольства тут же появилось выражение доброжелательное.
— Всехнее это добро: собирайте на здоровье — шелковица для того и родит… Наши за хлопотами и собирать не успевают… Детям, когда их везут автобусами к морю, вот кому здесь раздолье. Наедятся, поизмажутся до ушей, не знают потом, как и отмыться.
