Сели в машину и только тронулись, как Заболотный вдруг Дударевичу:
— Останови.
— Что случилось?
— Посторонняя пассажирка забралась.
Он опустил стекло, чтобы выпустить невесть откуда залетевшую в машину пчелу.
Когда он выпустил ее, Дударевич, дав ход, укоризненно покачал головой.
— Ну, знаешь! Ты и вправду такой сердобольный? Или боялся, что ужалит?
— И то, и другое. А впрочем, поучиться бы нам у этого племени. Вот чьи обычаи да этикеты изучать бы нам, дипломатам.
— Нет, это без меня, — скривился Дударевич. — Да и тебе… Ты вот выпустил пчелу, пожалел ее, а ведь она погибнет. Потому что отсюда она на пасеку не попадет.
— Попадет. Своих она разыщет — будь уверен.
— Каким образом? — заинтересовалась Тамара.
— А усики-антенны? Представьте себе, на каждой антенне пятьсот тысяч чувствительных пор, и каждая пора имеет нервные окончания…
— Фантастика!
— Вот именно!
— О, сколько еще подобной фантастики в жизни, — сказала Тамара. — На сеансах гипноза, говорят, замечено: попытки внушить загипнотизированному аморальные поступки вызывают внезапный выход его из гипнотического состояния! Разве не странно?
— Странно.
— И разве это не свидетельствует о чистоте, которая заложена в самой природе человека! Только дьявольскими усилиями удается изуродовать истинно человеческое в человеческой душе… Или даже изломать ее. Изувечить… Жалкого ублюдка, куклу или карьеромана из него сделать… Однако при первой же возможности он снова воскресает. На то и душа.
— Милая моя, не витай в эмпиреях, — с иронией заметил Дударевич. — Если ты в розовых очках, сними их… и оглянись: не посереют ли твои ландшафты?
— Не посереют, будь уверен.
— На сильно высокую, видно, волну настроила тебя встреча с тем полевым атлантом, — добавил Тамарин ревнивец, имея в виду комбайнера.
— А что? Сразу видно, прекрасный человек! Чистый. Надежный! На таких держится жизнь. Не правда ли, Заболотный? Поясните хоть вы этому цинику, что он циник. Жену свою только за то, что она способна увлечься, Талейран мой готов считать чуть ли не порочной… Вы не знаете, как он меня ревностью донимает, разумеется, втайне от коллег…
— Неужто ревнует? — спросил Заболотный.
— О, еще как! Просто удивительно, потому что он вообще у меня… не признает эмоций.
Дударевич обиженно взглянул на жену и с укором, глубоко вздохнул.
— Вот вы меня считаете недостаточно эмоциональным, — заговорил он негромко, тоном намеренно суховатым, — и это, по-вашему, бог знает какой порок, а, собственно, что хорошего в этих самых эмоциях? Все беды, в основном, из-за них! Недобрые страсти, надменность, зависть, коварство это все они, ваши эмоции, ваша так называемая лирика! И глобальные конфликты, в конце концов, тоже из-за них… Потому что войны — это та же надменность, разнузданный эгоизм, властолюбие, яростное стремление во что бы то ни стало кого-то раздавить, растоптать… Иными словами, логика, практицизм, расчет — не такое уж зло, какими они кое-кому представляются. Мыслить, мыслить, если хотите, холодно, прагматически, пусть даже жестко, но дальновидно — вот в чем спасение! Мыслить стратегически — вот чему нужно научиться. Во всяком случае, я за диктатуру мысли. А если уж вы желаете спасать планету, а ведь я знаю, вы именно этого хотите, я ничуть не меньше, тогда мыслите, не будьте смешными и наивными.
— Смешная и наивная — это у него я, — объяснила Тамара Заболотному.
— Факт, между прочим, известный всему дипломатическому корпусу, буркнул Дударевич.
— Зато ты у меня сама рассудительность, сама целесообразность и никаких отклонений. В чем я была действительно наивна, так это в том, что поддалась на твои уговоры, согласилась принять от тебя обручальное кольцо… И вот подарок жизни — такой ты у меня правильный, дальше некуда! А я бы хотела, чтобы мой благоверный выкинул когда-нибудь хоть маленькую глупость, учинил бы какой-нибудь скандал или даже любовницу завел… Может, нам обоим было бы тогда веселее?
Дударевич вдруг нахмурился.
— Болтаешь, Томка, всякую чепуху, даже слушать неловко, а мне почему-то вспомнился тот день, когда мы, еще молодожены, впервые посетили с тобой Хиросиму. Не лишне и тебе перенестись мыслью туда… Вот мы стоим, влюбленные, и молча глядим на ступеньки банка «Сумимото», где отпечатался силуэт человека, того случайного пешехода, настигнутого взрывом… Был он, может, выдающейся личностью с могучим интеллектом и в какой-то атомный миг испарился, превратился в мираж, в ничто. Оставил нам лишь свой негатив — homo sapiens на гранитном папирусе века… И ты хочешь, чтобы я после этого предавался иллюзиям, был беззаботным, без конца окунался в мечты?
