— Самый лучший дипломат тот, который всегда говорит правду… Кажется, вам, Заболотный, принадлежит этот афоризм? — спросила Тамара, когда они уже мчали вовсю.
— О, нет, открытие это сделано задолго до нас, — возразил он. — Однако я охотно придерживаюсь этого принципа.
Был тот час вечерней прозрачности, когда степь становится сиреневой, в долинах все гуще наливается синевой, и то тут, то там уже зажигаются звездочки огней. Еще видно далеко, все окрашено в мягкие, пастельные тона. Хорошо просматривается силуэт комбайна где-то на горизонте и шлейф пыли, долго тянущийся вдоль полевого — шляха за машинами-зерновозами, виден и элеватор на фойе далеких, тускло белеющих облаков, и еще какие-то строения — фермы, гумна, снова и снова выплывающие из степной синевы в плавных изгибах ландшафта.
Эти теплые сумерки, тающая даль степных просторов вдоль трассы навевали сейчас Тамаре нечто грустное, нежное, в чем она никому не решилась бы признаться. Что-то почти интимное, странно ласкающее душу было для нее ли в этих пыльных полевых дорожках, в неизвестно кем протоптанных тропинках, что, ответвляясь от трассы, убегают куда-то за холмы, в мглистую сиреневую даль… Еще вчера неведомое, какое-то тревожное чувство охватывало ее сейчас, хотелось от этой заданной автострадной гонки освободиться и чудом перенестись в то иное течение времени, окунуться в тишину полей, где все свершается неторопливо, шлейфы пыли на дорогах тают целую вечность, а за широкой долиной, густо налитой вечерней синевой, поблескивает россыпями огней селение или, может быть, механизированный ток. Что там за люди? Как они живут?
— Это ведь те степи, — задумчиво произнесла Тамара, — где некогда проезжал с сыновьями Тарас Бульба, не так ли? Их кони по самые гривы плыли в диких цветущих а травах… Ах, сколько было на свете такого, о чем можно пожалеть!
— Как-то я пытался растолковать одному маори, моему доброму приятелю, что собой представляет степь, и не смог — откликнулся Заболотный. — Вроде бы просто, но так мне и не удалось ему толком объяснить… Ну как, скажем, не будучи поэтом, отобразить грозовую ночь в степи, когда все небо неистово вспыхивает голубыми сполохами и сверхмощный небесный орган весь грохочет своими глубинами?! Однажды летней ночью такая гроза застала меня в полевом вагончике механизаторов, — у брата я там гостил. Ох, как гремело! Вот то была музыка, вот то был Бах! Оттого ли, что давно не слышал грома в степи, или в ту ночь на самом деле гремело как-то особенно, сверхмощно, только я, понимаете ли… нет, не берусь передать этого словами. Говорят, после грозы даже хлеб растет лучше — столько в атмосфере собирается жизненной силы, какой-то только йогам известной праны… По крайней мере, я в ту ночь это почувствовал на себе. Стоим с братом в дверях вагончика, а перед нами все небо в пляске огней и музыка вокруг такая, что чувствуешь, как она переполняет тебя, заряжает своей могучей силой…
— Слушай внимательно, детка, — коснулся Тамариного плеча Дударевич. — Не хуже заправского лирика заговорил наш товарищ дипломат. Открывает нам наконец свою запломбированную душу…
— Больше не буду, каюсь, — усмехнулся Заболотный и умолк, внимательно следя за трассой.
— Я бы тоже хотела пережить ночную грозу, — мечтательно сказала Тамара и потом спросила: — Заболотный, а вам приходилось видеть ночной град?
— Ночью града не бывает.
— А вот и бывает. Комбайнер говорил…
— Выходит, я отстал… Вообще создается впечатление, что в природе нынешней многое перепуталось…
— Как бы то ни было, а я тут и вправду возрождаюсь, — произнесла Тамара. — Эта ваша степь, Заболотный, имеет удивительное свойство возвращать человеку нечто утерянное, даже забытое. Без всяких усилий возникает в тебе ощущение единства с природой, с духом полей, с вечностью неба… Тянешься к людям, только каждый ли тебя здесь поймет? Постороннему глазу, кому-нибудь, скажем, из местных, кем я кажусь? Проезжей курортницей, экстравагантной особой в джинсах! А то, что эта особа тоже измучена, что нервы ее измотаны до предела, кому это интересно? Разве это кого-нибудь тронет?
Машин заметно поубавилось (постепенно где-то устраивается на ночлег путешествующий люд), дорога стала свободнее. Так что Заболотный смело прибавил скорости, включив предварительно фары. По тому, как он ровно, раскованно ведет машину, чувствуется, что Заболотный в хорошем настроении. Дома наконец. После стольких лет разлуки снова под тобою любимая степная трасса, твоя бесконечная взлетная полоса, которая создает иллюзию скорого полета. Взяв разгон через эти теплые, в сиреневой дымке просторы, дорога пролетает куда-то за небосклон, уходит под самые звезды. Мошкара, налетая, разбивается о стекло, снова будет Дударевичу работа. Как и подобает идеальному автовладельцу, он уже не раз выходил протирать машину своей заморской замшей.
Супруги вполголоса переговариваются на заднем сиденье, дорога, видно, укачивает Тамару. Слышно, как муж предлагает, подставив жене плечо:
— Склонись, подремли.
