С каждой милей приближаемся к цели, к той неведомой Мадонне. Время от времени пытаемся представить себе: какая она? Как у Рублева? Или как на полотнах старых итальянских мастеров? А может, похожа на одну из тех, что мы видели у козельского нашего друга-художника, который днем вырезал для райгазеты из линолеума карикатуры на прогульщиков, а по вечерам сидел как опоенный над образками своей коллекции, — он ее терпеливо собирал в течение многих лет. Две из его Мадонн особенно нам запомнились: одна, написанная на полотне, размером небольшая, изображала Мадонну под яблоней (в той смуглолицей с дитем мы узнали — знаем кого!) — художник утверждал, что она не уступает созданному на эту же тему шедевру Кранаха, а вторая была в ином материале: на белом фарфоровом блюде изумительно прекрасная женская головка, обхваченная веночком из синих васильков… Что это была за прелесть! Не одна ли из них, тех давних пречистых, — чего не случается? — и оказалась сейчас здесь, на край света занесенная ураганом времени?.. Какой гул пошел в здешних художнических кругах по этому поводу: сенсация, находка века! Славянская Мадонна!. Народный примитив, из которого проглядывает гений!..
Понятное дело, досадно было бы не увидеть этот шедевр. Поскольку же времени у меня маловато, вскоре должен возвращаться домой, Заболотный еще и поэтому так загорелся с поездкой: «Едем немедленно!» Сказано — сделано. Сам сел за руль, жертвует уик-эндом, и я, само собой разумеется, тронут подобным дружеским жестом.
Произведения искусства имеют свои судьбы и свои, нередко загадочные, пути миграции. Но едва ли не самой впечатляющей в жизни художественных шедевров является их способность при любых условиях находить путь к человеческим сердцам — способность объединять…
— Помнишь «Дорогу в Провансе» Ван-Гога? — обращается ко мне после молчания Заболотный. — Никогда в Провансе не приходилось бывать, а творение это чем-то так близко душе. Не знаю даже чем. Взвихренностью страстей? Или неспокойными хлебами, тревожным тополем, небом в каком-то смятении? Или самой дорогой среди хлебов, на которой маячат две фигуры, — сдается, что идут куда-то двое мальчишек… Все там затаило в себе тревогу, сама взвихренность красок словно предрекает некие бури грядущие… Каждый раз, когда смотрю на «Дорогу в Провансе» с теми двумя невыразительными фигурами путников, возникает одна и та же ассоциация — догадываешься, какая?
— Ну, еще бы…
Дорога на рабфак стлалась тогда пред нами. Точнее, сперва на Козельск, а со временем оттуда уже на рабфак. Наша дорога тогда пролегала тоже среди хлебов, провожали нас и тополя знакомые, а все остальное, конечно, было по-другому… Солнце застало нас уже в степи за Терновщиной, с болью в сердце мы оставляем ее, отправляемся в люди, совсем юные и полные надежд. На дороге никого, впереди нас движутся лишь две наши собственные тени, жердинистые, долговязые, как донкихоты. Впервые оставляем родной очаг, пускаемся в даль неизведанную, поэтому ощущаем значительность момента: теперь у нас ничего нет, только дорога!
«Лежит Уля, растянулась, если встанет — до неба достанет!..» Давно ли бабушка загадывала нам эту загадку, которая неизменно нравится малышам, ведь в такое сказочное убранство чье-то затейливое воображение нарядило обычную дорогу… И вот она, Уля. Вьется и вьется промеж хлебов, то нырнет где-нибудь в овраг, то опять потянулась на пригорок и дальше мреет среди полей…
За Яворовой балкой, сойдя на кряж, где заканчиваются наши земли, останавливаемся, чтобы оглянуться в последний раз: прощай, Терновщина! Прощайте, родные глинища и овраги, и вы, старые-престарые вербы в балках да горячие конопли, где можно было, спрятавшись, как в лесу, наговориться вдоволь с ровесниками о всяких детских тайнах, а иной раз и нареветься в сторонне, если обошлись с тобой несправедливо, если нанесли тебе уж чересчур жгучую обиду…
Терновщанский ветряк маячит своей башней край села, на перекрестье дорог. Размашистые крылья, на которые мы рисковали цепляться, чтобы отведать высоты, сейчас торчат крестом неподвижно: давно уж они не крутились, не обвевали тугим своим ветром терновщанскую детвору… У ветряка ни души. Но вот из тени, из-под крыльев, выступают две фигуры и, чтобы мы их лучше видели, выходят на самый шлях…
— Смотри, это же они! — окликает меня Кирик. — Ялосоветка и ваша бабуся… Ну и народ!
