До сих пор не ушли, хоть свекловичные гектары уже давненько их ждут… Кому, казалось бы, мы нужны, а они — не насмотрятся. И как будто даже здесь слышны нам бабушкины слова: «Кто помоложе, может, еще вас увидит, а я, наверно, нет». Пока и не скроемся за горой, они с места не сойдут. Ведь и впрямь — разлука не на день… В ларе у бабушки все уже приготовлено для дороги, не похожей на нашу, для странствования последнего, или, как еще говорится, вечного: одежда чистенькая, платок, белые чулки, ни разу не ношенные, а в отдельном ящичке, завязанный в узелке, еще и серебряный рубль на свечи… Сама бабуся обо всем позаботилась. По земле, как и мы, ходит больше босая, до седых заморозков без обувки — по стерням да по кочкам, а там, где будет, хочет походить в белых мягоньких чулках. Перед тем, что ее ожидает, бабушка не испытывает страха. Может, еще и потому, что не сомневается: будет на небесах. Откуда такая уверенность? А подумайте сами: «Всю жизнь трудилась, с соседями не ссорилась, никому и „врешь“ не сказала…» Разве не аргумент? Вот нам с Кириком в этом смысле будет сложнее: в Козельске, куда мы идем, никто небес нам не обещал, куда нас метнет и как еще все там сложится, неизвестно, а впрочем, что ж бояться неизвестности, — разве непременно в ней должно таиться что-то злое? А, была не была…
Это бабушкина песня. Не раз она пела нам ее вполголоса сидя зимой за прялкой или около кудели. И странное дело: песня эта, один отзвук ее снимает с нас страх и неуверенность, добавляет отваги. Поход так поход!
— Прощайте! — машем с Кириком картузами в сторону Терновщины, тем двум отдаленным фигурам, что уже стоят, как в прозрачной воде, утопают в солнечном блеске.
— Ну, теперь — в путь! Пока не так жарко, — и мы отправляемся дальше.
Хоть как ноет душа, но все же стараемся не показывать этого друг другу. Терновщины уже не видно, только песня воображаемая едва звучит оттуда — о том, как мелкий дождичек вымоет тебе волосы, а расчешут густы терны… А высушат буйны ветры! Кто знает, чем нас встретит Козельск. Бывали мы с Кириком там только дважды: первый раз, когда вызывали нескольких терновщанских мальчишек и Катрю Копайгору на пионерский слет, а вторично удалось побывать по случаю Октябрьских праздников, когда в райклубе выступали и наши терновщанские артисты: вооружившись пугачами, они весь вечер отчаянно отстреливались от махновцев…
Брали нас в тот раз, как потом оказалось, преимущественно чтобы лошадей во время спектакля стеречь, в зал даже не пустили, не для детей, мол, это зрелище, — в окна пришлось заглядывать, влезая на плечи друг другу, однако же ехали мы тогда в Козельск с песнями да на звонких колесах, а сейчас шлепаем пешком, потому что сами знаем, лишних коней в артели нет, переживаем полосу трудностей. А до районной нашей столицы пешему человеку добраться не просто: чтобы за день обернуться туда и обратно, нужны волчьи ноги! Или чтобы умел летать, как наши Винники когда-то. Это, должно быть, весь род у них был таким быстроногим: не только Роман, но и отец его, который в терновщанских преданиях выступал под непонятным для нас прозвищем дед Чапча, — он, рассказывают, тоже мог в пору жениховства за самую короткую ночь осилить расстояние немыслимое! Как это можно было: целую ночь трусцой, подлетом через лога, по-над рожью — и так почти до самой Полтавы? Другой бы умер от разрыва сердца, а он… И лишь затем, чтоб на минуту-другую с девушкой свидеться, под звездами над Ворсклой постоять! Когда были поменьше, мы и вправду верили, что тот Чапча крылья имел, точь-в-точь как у кожана. И сам быстробег представлялся нам человеком-кожаном, который, как истый демон, распрямив крылья, весь аж черный от своей ночной страсти, от всепобеждающей любви, летит к девушке сквозь мрак ночи, устремившись через поля, низко по-над рожью, и только там, где овины или сады хуторян, он крылья натужит и сразу взлетает выше над деревьями, чтобы не запутаться в ночной кроне, как, бывает, запутываются кожаны в лошадиных взлохмаченных гривах… Таков он был, Чапча, и сын, видно, в него пошел, — значит, летали же раньше люди? Летали, правда, основательно бывая влюбленными, а мы вот, взмокшие, как цыплята, плетемся каждый на своих двоих.
