— Ничего. Просто я поняла, что… Я живу, будто за кого-то. За Анну. И это больно. Каждый день я чувствую, что не имею права на счастье. Потому что она не дожила. А я — да.
Молчание. Тяжёлое. Но без осуждения.
— Мы все потеряли её, Марина. Но ты… ты не виновата. Просто ты всегда это на себя брала, и нам было удобно позволять.
Я зажмуриваюсь, как от пощёчины. Это правда. Она знает, и я знаю.
— Я больше не хочу. Я не могу быть только виной. Я хочу быть… собой. Без угрызения совести.
— И ты можешь, — говорит мама тихо. — Прости нас, что так долго ты была одна в этом. И Анна не винила бы тебя. Она бы защищала тебя от всех, даже от тебя самой.
— Мам... — тихо шепчу, сдерживая слезы.
— Я люблю тебя. И мне больно, что я так долго не говорила этого, — говорит мама, и слышу, как она плачет.
— Я тоже тебя люблю. Так сильно… что простила бы тебя, даже если бы ты не сказала ни слова.
Слёзы катятся по щекам. Но впервые — не от боли. От облегчения.
Закрыла глаза, вдохнула глубоко, до самой боли в груди. И выдохнула. Первый настоящий выдох за годы. Не потому, что надо жить, а потому что можно. Потому что хочется.
Вечером мы с Олей отправились к стилисту еще раз, там нас собрали на благотворительный вечер, позже мы отправились туда на такси.
Мы подъезжали к особняку, где устраивали вечер. Машина медленно свернула к главному входу, и я почувствовала, как ладони начинают потеть. Сердце билось где-то в районе горла — предательски громко.
— Ты дыши, а не умирай на заднем сиденье, — сказала Оля, поворачиваясь ко мне с усмешкой. Она выглядела, как всегда, безупречно: смелое платье, уверенность в глазах, немного наглости на губах. — Это не красная дорожка в Каннах. Хотя... — она оценивающе скользнула взглядом по фасаду, — близко.
— Я не умираю, — пробормотала я, хотя не была уверена.
— Детка, ты в эпицентре своей личной сказки. Наслаждайся.
— Только без феи-крёстной, — хмыкнула я. — И с последствиями.
— А ты чего хотела? Любовь без драмы бывает только в романах с плохими рейтингами.
Мы вышли из машины. Вечер был тёплый, но я всё равно поёжилась — скорее от волнения, чем от ветра. Лёгкий шелк платья обнимал меня, как будто напоминал: «Ты всё ещё можешь уйти». Но я не хотела.
Когда мы вошли в зал, Оля вдруг замедлилась, почти незаметно подалась ко мне плечом и прошептала:
— Он тебя съедает взглядом.
Я сглотнула.
— Прекрасно. Именно то, что нужно моим нервам.
— Вечер только начинается. — Она улыбнулась уголком губ, уже снова переключаясь на роль уверенной спутницы.
Я почувствовала его взгляд ещё до того, как увидела. Это было почти физически — будто кто-то прикасается к шее, плечам, ключицам, и воздух сразу становится тяжелее.
Его сложно было не заметить: высокий, уверенный, в чёрном костюме с чуть расстёгнутым воротом. Вокруг него крутились люди, женщины смеялись. Он стоял, как центр тяжести этого зала — и всё двигалось вокруг него.
Когда он подошёл, сердце стучало в висках. А потом — танец.
Он держал меня уверенно. Как будто я — его. Движения были плавные, но крепкие, без лишней вежливости. Его рука — теплая, тяжёлая — легла на мою спину. Я чувствовала, как он сдерживает себя. Или не сдерживает? Каждое движение отдавалось током в животе.
Я чувствовала, как напрягся каждый миллиметр моего тела. Всё вибрировало — тонко, невидимо. Не от страха. От желания. От осознания, что больше некуда пятиться. Я давно уже не на краю — я в середине этого танца, этого вечера, этой истории, которую сама же и позволила начать.
Музыка закончилась, но он не отпустил. Только посмотрел вниз, в мои глаза, с этой своей половинной улыбкой, которая всегда действовала хуже алкоголя.
— Пойдём, — сказал он. Спокойно, без нажима. Как будто не приглашал — а просто знал, что я пойду за ним.
На улице было прохладно. Он держал меня за руку — не сжал, не потащил, просто держал. Уверенно. Водитель открыл дверь. Машина блестела, как и всё, к чему он прикасался.
Я скользнула внутрь и услышала, как он тихо сказал водителю:
— Ко мне.
Никаких пояснений. Никакой игры. Просто факт. Решение.
Сердце забилось быстрее. Сначала где-то в горле, потом в груди, потом — ниже. Он сел рядом, не касаясь меня. Только наши руки на кожаном сиденье почти соприкоснулись — и этого оказалось достаточно, чтобы по коже пошли мурашки.
Снаружи — вечерняя Москва, окна размыты светами, как акварель, но я смотрела не туда. Я смотрела на свои колени, на руки, сцепленные в замок, на отражение его профиля в тонированном стекле.
Марк не говорил ни слова. Он просто сидел рядом, и этого было достаточно, чтобы у меня внутри всё сжалось. Его рука лежала на подлокотнике — так близко к моей, что казалось, кожа уже чувствует тепло.
Он был невероятно собран, спокойный. Даже его молчание было весомым. Уверенность, которая исходила от него, сводила с ума. Я чувствовала её кожей. Как будто он был током — не вольтами, а вибрацией, от которой начинали дрожать самые непредсказуемые части меня.
